я стою в потоке ледяной воды. Шляпа порвалась и сползла вниз, как юбочка.
– Господи! Мама родная! Что это? Куда я попала?
Монах все тыкал и тыкал пальцами в мою сторону, плевался и дул.
Не успела я протереть глаза, как поднялся страшный ветер и понес меня над монастырем. Монах полетел следом. Шляпа-юбочка немного защищала, когда он и в воздухе пытался пнуть меня в зад. Тогда он начал щипаться. Подлетит и ущипнет. Подлетит и ущипнет. Старается еще и оцарапать побольнее. Потом стал бить меня четками по голове. Лечу, юбочка планирует, закрываю голову руками, а он плюется, щиплет, пинает и бьет по голове…
Наконец, ветер стих, как монах ни старался раздуть его, и я плюхнулась на какую-то крышу. Из дома выскочил мужчина и уставился на меня. Что вы подумаете, когда увидите на своей крыше немолодую женщину неопределенной национальности в разодранной одежде и с синяками по всем лицу и телу? Вот и он подумал что-то в этом роде.
– А-а-а! ― закричал хозяин крыши и побежал, сзывая народ. Народ созвался и стал сгонять меня палками на землю. Опять тыкать, опять пинать. Согнали. Кое-как сползла.
– Ну, хватит, ― попросила я. ― Видите, я обычный человек. Подумаешь, упала на крышу с неба. Сама не ожидала. Но, видимо, бывает. Дайте лучше попить и умыться.
Нет, они смотрели на меня, как на говорящую обезьяну. Их набежала тьма. Дети, взрослые, старики. Все они были одеты странно – в холщовые дэли7, с намотанными на головах платками, в каких-то чунях, некоторые босиком. Как на старых фотографиях. Вокруг ― фанзы8, кое-где виднеются лошади. Ни одного мотоцикла или тарахтящего маленького трактора. Над домами ни антенн, ни солнечных батарей. На руках отсутствуют часы, а в руках ― мобильники. Хм. Я стала смутно о чем-то догадываться. Говорят по-монгольски, но на другом диалекте. В Алашани много халхасцев9, поэтому произношение близко к северомонгольскому. А эти говорят – как моя аспирантка Наранзандан. Ордос10, что ли? Гадкого монаха не видно. Наверное, он может пакостить только в Алашани. Да, Алашань граничит с Ордосом. Видно, я перелетела в Ордос. Но не современный, а старый. Какой век, не понять, но не XXI точно. Бр-р-р! Хрень! Хрень! Хрень!
Шустрый мальчик дернул меня за ногу и отбежал. Женщина шлепнула его, отгоняя. Все понятно, они думают, что я какое-то чудище. Могут палками и затыкать. Надо что-то делать.
– Люди! Меня прислал сюда бодхисаттва Очирвани11.
Ничего. Рты раскрыли, слушают.
– Он послал меня, чтобы я наладила дела в Алашани. Но я промазала и попала к вам. Просто он меня слишком сильно послал. Теперь мне надо попить чаю и отправляться в Алашань.
Я сделала Бхумиспарша-мудру12. Получился какой-то книксен. Но ничего, сойдет.
– Добрые мои ордосцы! ― Я пошла вразнос. ― Нужно помочь братьям из Алашани! Очирвани приказал мне изгнать чертей, которых развелось там очень много. Последнее время в Алашани происходят несчастья, мор скота, болезни, громы и молнии, падение людей с огромной высоты и другие беды. Это всё ― козни нечистой силы. Так встанем же в шеренги, сомкнем ряды! И освободим алашаньцев от злокозненных чертей! ― Меня понесло немного не туда. ― Поможем беднейшему населению Алашани! Вперед!
Слава богу, речь произвела какой-то эффект. В меня хотя бы перестали тыкать палками. Разумеется, никто ничего не понял. Какие нечистые силы? Какие бедняки Алашани? Но моя вдохновенность на грани экстаза (от страха), позы, продиктованные историей моей страны и ее вождями, понятные слова и непонятный смысл, апелляция к бодхисаттве Очирвани ― всё это, видимо, убедило моих слушателей в том, что я не просто дикая демониха. Надо было решительно развивать успех.
Вспомнилась француженка Давид-Неель13, которая, путешествуя по Тибету, выдавала себя за хубилганшу. Оставив пролетарский пафос, я без всякого перехода закатила глаза и забормотала дхарани Хаягривы. Лишь бы эти ордосцы были уже буддистами! Должны быть. В Ордос буддизм пришел сравнительно рано. Вроде бы они правильно реагировали на Очирвани и мои мудры-книксены. Время от времени я делала круг выпученными глазами, как научилась у стикера «недовольный коала». Было видно, что людей стало пронимать. Они повалились в поклонах, сложили ладони в молитвенных жестах. Кто-то благоговейно дотронулся до моей рваной кофточки. Процесс пошел.
Беспрестанно кланяясь, хозяин пригласил меня в дом. Я вошла в большое помещение с земляным полом. Так, понятно. Вон буддийская божница. А дом китайского образца. Значит, век уже XVIII, наверное. Хозяин, грубо выставив глазевших соотечественников, стал потчевать меня чаем, мясом, сыром. Попытался налить мне пиалу молочной водки. Здрасьте! Я же хубилган! Вы что? Ни-ни! Интересно: несмотря на всю фантасмагорию произошедшего, аппетит у меня не пропал. Наверное, сказался эффект монгольского мяса, которое я могу есть всегда и везде в неограниченных количествах.
– Мне нужно в Алашань, ― сказала я после всех ритуальных приветствий, принятия пищи и продолжительного молчания.
– На днях в Гумбум14 отправляется караван, он пройдет через Алашань, ― ответил хозяин.
– Прошу вас, поговорите с караванщиками, я хотела бы присоединиться к ним.
Денег у меня не было. То есть какие-то бумажки в кошельке лежали, но разве это деньги для XVIII века? Что у меня есть? Три шариковые ручки. Очки для дали, но они сломались во время полета. Солнечные очки, как ни странно, уцелели. Китайская зажигалка с фонариком. Неполная пачка тонких сигарет «Парламент». Две шоколадные конфеты в блестящей обертке. Коробочка с леденцами. Мобильник без зарядки. Хотя какая зарядка, когда электричества еще даже не открыли. Значок университета города Ланьчжоу. Пузырек с духами. Таблетки «Нурофена». Вот на это богатство мне надо было возвратиться в Алашань и выбраться в свое время.
Пришел хозяин с начальником каравана, очень дюжим мужчиной. Я предложила им по сигарете. Жаль было смертельно. Но закурили. Помолчали. В качестве платы вытащила солнечные очки, одну ручку и китайскую зажигалку. Начальник взял. Очки сразу надел и потом уже не снимал. На монгольском солнце это была действительно полезная вещь. Ручкой нарисовал кружок на тыльной стороне ладони и остался очень доволен. Особенно долго рассматривал зажигалку. Настоящая драгоценность!
– Выходим завтра утром, ― сказал он и наклонил голову для благословения. Я дотронулась до заросшей макушки. А что было делать? Давид-Неель писала, что она не решалась разубеждать тибетцев, когда те принимали ее за перерождение святой небесной девы. Я тоже не решилась. Да и кто бы решился?
Вышли затемно. Демократическое воспитание XXI века не позволяло мне тащить себя в паланкине. Все
