любые расстояния без проводников. Концентрированный пучок огромной мощности нацеливали в одну точку. Когда мощность достигала критической величины, получалась мгновенная вспышка — взрыв. Все живое в радиусе сотни километров погибало, долгое время после взрыва местность оставалась зараженной — смертоносной. «Белая смерть» — назвали люди взрывы концентрированной энергии. «Белая смерть» невидимой пылью оседала на земле, на строениях, ветры разносили ее на огромные расстояния. Сотни тысяч установок постоянно накапливали смертоносную энергию порциями, пригодными для взрыва. Запасы «белой смерти» были достаточны, чтобы трижды уничтожить все человечество. Нужно было нажать всего одну пусковую кнопку — остальные установки срабатывали автоматически.
Человечество ожидало катастрофы, готовилось к ней: создавали гигантские музеи, где собирали культурные ценности всех стран и всех времен. Люди надеялись сохранить после себя хоть что-нибудь.
Сейчас я в одном из таких музеев. Это — пещера, частью созданная природой, частью — руками человека. Пещера — храм. Около шести тысячелетий назад люди молились здесь одному из своих богов. Потом храм покинули, забыли. Недавно его открыли вновь. Назвали храмом Черного дракона.
Теперь расскажу, где застала нас война и почему мы уцелели.
…Я был в экспедиции, изучали отдаленный район, куда не были еще проведены дороги. Нас было пятеро. Новости узнавали по межконтинентальной связи. О войне мы не знали, решили, что испортился приемник. Не могли же внезапно замолчать все передающие станции мира!
На второй день догадались включить приборы, измеряющие уровень «белой смерти», и поняли, что случилось.
Разумней было остаться в глуши, где доза энергии не стала еще смертельной, но мы пошли в ближний город. Приборы показывали, что мы идем к смерти. На четырнадцатый день с вершины горы увидели город — задымленные, черные остовы мертвых зданий!
Но, когда солнце село, мы закричали от радости: там были огни — огни в окнах домов. Оказывается погибло не все — что-то уцелело!
Шли без отдыха еще сутки и к вечеру следующего дня пришли в город. Мостовая гудела под нашими башмаками. Пыль и пепел висели в воздухе. Жар оплавленного камня, не остывшего еще после взрыва, обжигал наши лица.
Мы пришли туда, где светились огни… Взрывная волна обошла этот квартал, но «белая смерть» уничтожила живое. Мы заглянули в каждую квартиру. Наши шаги неестественно гулко громыхали по пустым коридорам и лестницам.
На рассвете мы собрались на площади. Черный дым ползал над городом. Шеренга автоматов, теперь уже никому не нужных, выстроилась вдоль тротуара. Я нащупал в кармане монету и опустил в щель — я хотел пить. Автомат заурчал — пенистая струя, окрашенная сиропом, наполнила стакан.
— Не надо! Не смей! — крикнул начальник нашей экспедиции Брэвен. Он вырвал у меня стакан и ударил по автомату. Осколки стекла впились в ладонь. Брэвен кинулся в ближний дом. Светлая панама его мелькала в окнах. Он бежал вверх по лестнице. Он мог бы подняться в лифте: в доме был лифт, и он был исправен. Потом мы увидели Брэвена на крыше — он бросился на асфальт с двенадцатого этажа.
Кровь еще вытекала из порезанной ладони, когда мы подняли его тело…
…Мы бежали из города, где хозяевами стали автоматы с газированной водой.
Еще двое покончили с собой. Последний, Стилл Грембе, утонул на переправе. Я знаю: он утонул нарочно — он умел плавать.
Я остался один и не знал, как распорядиться своей жизнью. Случайно забрел в храм Черного дракона. Здесь нашел пищу и станцию. Это была мощная станция для связи с космическими кораблями.
Я не отходил от станции — ждал: кто-нибудь должен отозваться мне. Неужели во всем мире никого! Я кричал в микрофон до хрипоты. Прошло три дня, и вдруг я услыхал голос:
— Земля! Земля! Что случилось? Почему молчите? — Это был чужой язык, но я знал его, и я ответил, спросил, кто говорит.
— Говорит Дженс Вальдон — космонавт 1657. Я возвращаюсь с Луны и не нахожу приемной станции ракетодрома. Никто не отзывается. Долго я должен крутиться на орбите?
— Дженс, разве ты ничего не знаешь?
— Какой болван говорит со мной? Что я должен знать? Я знаю позывные и координаты станции ракетодрома. Что еще нужно?
— Неужели ты не знаешь? Была война!
— Война! Значит, синие все-таки начали войну? Ну и как, мы победили? Победили мы, чёрт возьми? Почему молчишь? Отвечай: мы победили?
Он долго кричал. Я молчал, я вспомнил: он враг, он из черных. Это они развязали войну!
— У тебя язык отсох? Отвечай: мы победили?
— Заткнись! — в бешенстве крикнул я. — Вы не победили!
— Так ты синий?
— Синий.
— Проклятие! Это вы напали на нас, вы напали?
— Не знаю, кто напал…
— Как не знаешь? А что пишут ваши дурацкие газеты?
— Газет нет. Их некому писать и некому читать.
— Что? Что ты мелешь?
— Болван! Ты же знаешь, какая была война — «белая смерть»! Взорвали все, что было. Разве могло что-нибудь остаться!
— Значит, и вас не стало?! — в голосе Дженса было ликование. — Значит, не стало?
— Никого не стало. Похоже, на всей планете уцелел один я.
— Ненадолго. Скоро и тебя не будет. Иду на посадку. Когда приземлюсь, разыщу тебя, где бы ты ни прятался.
— Не трудись: я получил такую дозу «белой смерти», что ее хватит на троих.
Дженс не ответил. Я понял: он пошел на посадку.
Я услыхал его голос только через день.
— Это ты, синяя свинья? Говорит Дженс Вальдон. Я на станции. Уцелела только подземная станция — город мертв. Я видел мертвый город!
— А ты хотел увидеть карнавал по случаю победы?
Мы спорили больше часу. Никто из нас не знал, как началась война. Он во всем обвинял наше правительство, я — правительство их страны. Потом мы выключили микрофоны.
Я вышел в большой зал статуй. Мысленно я продолжал спорить с Дженсом. Шагал вдоль галереи скульптур, не замечая их. И вдруг остановился. Я ощутил пустоту. Изваянные великаны молчали, только эхо моих шагов грохотало под сводами. Я видел сотни бронзовых и каменных лиц. Мудрость шести тысячелетий смотрела на меня из пустоты их глазниц. На стене храма светились слова, вытесанные пять тысячелетий назад. Ученые перевели их. «Пророчеством Черного дракона» назвали они этот текст.
Я помнил его со школьной скамьи.
Древний пророк не видел, как избежать губительного зла частых войн. Печальный опыт прошлых веков подсказал ему безрадостную мысль, будто бы жажда взаимного истребления заложена в человеке от природы. «Мир неизбежно должен погибнуть», — горестно предрекал он.
Я запомнил последние слова пророчества, как они были переведены в школьных учебниках: «…И восстанет род
