тоже понизил голос. — Он, если захочет, увидит нас. Но не бойся, слышать он не может. Это совсем другое явление.
Диман характерным движением передернул плечами и покосился на дверь, ведущую в палаты.
— Это его я должен оперировать?
— Да, его. Я провел наблюдения над больным. Установил орган, принимающий колебания силового поля. Я назвал его центром магнетизма. Мне думается, его легко удалить, он связан только со щитовидной железой.
— Со щитовидной железой? — удивился хирург.
— Да. Но сигналы, принятые им, поступают в мозг и могут быть преобразованы в световые или звуковые волны, когда он настраивается на радиопередачу. Обычную звуковую волну на расстоянии он не улавливает. То есть слышит он, как все. Впервые он настроился на коротковолновую передачу в эфире и смотрел фильм, который крутили по телевидению где-то чуть ли не в другом полушарии. Он по ходу действия рассказывал содержание фильма. Возможно, это был и не первый случай, когда он стал пользоваться своим необычным природным даром, но его родители заметили именно этот случай. Позднее он мало-помалу научился управлять сигналами, которые поступают к нему в мозг. Возможно, вскоре он научится читать чужие мысли. Мне кажется, иногда ему уже удается это. Далось это ему не без труда. Мозг его утомлен непривычной нагрузкой. Но его угнетает и другое. О своих родителях, например, он узнал такие вещи, которых дети обычно не прощают. Супруги Стены стали бояться мальчика. И они правы: скоро от него не будет тайн — он будет знать все, что они делают и даже думают.
Диман снова болезненно дернул плечами.
— Ей-богу, — сказал он, — за мной не так уж много грехов, но мне жутко при одной мысли, что кто-то может узнать мою интимную жизнь и даже то, что я думаю. Честное слово, мороз по спине. Представь себе: я знаю все, что делают мои близкие и что они думают обо мне. Черт, страшно подумать, сколько можно открыть неожиданного.
— Ну, довольно, — оборвал его Бравин. — Операция в четверг.
3
Глоб Диман, не подозревая того, своими словами затронул больное место Стива. Почти на всякого, кто видел профессора в клинике или дома, Бравин производил впечатление человека особенного, отрешенного от обыденных житейских сует. И сам он умышленно старался поддерживать это распространенное заблуждение недалеких людей, для которых ученые, изобретатели и прочие избранные рисовались натурами, скроенными из другого материала. Сознание этого дает обывателю право считать таких людей великими, но позволяет относиться к ним с оттенком благодушного презрения. Все-таки в глазах обывателя они неполноценны.
На самом деле душа Стива Бравина была легко ранимой. В последнее время его постоянно мучила одна и та же мысль, вернее, подозрение — он не верил своей жене. Не может такая молодая и красивая женщина любить его — карлика, хотя и талантливого, но все равно карлика. Она изменяет ему, должна изменять, с этим писаным красавцем Викентом.
Викент Климон — богатый бездельник, похожий на рекламного воскового мужчину из магазина мод, — с недавних пор стал «другом» их дома. В то время как Бравин, запершись в своей клинике, проводил новые опыты, Климон приезжал за женой профессора в автомобиле нелепой конструкции, преимущество которой заключалось в одном: она не походила ни на что, ранее известное. Правда, Луиза каждый раз звонила Стиву, предупреждала, что едет развлечься. Стив неестественно любезным голосом просил передать привет Викенту, отпускал несколько легкомысленных шуточек, а после долго не мог сосредоточиться.
Глядя на розоватые и зеленые колбы с новой «жидкостью Бравина» под номером двенадцать — уже двенадцать! — он мысленно видел всегда одно и то же — счастливых любовников. Правда, потом Луиза рассказывала ему, где они были с Викентом, и жалела, что его, Стива, не было с ними. Но ведь это обычная уловка. Чаще всего измена кроется за внешними признаками искренности и доверия. Они нарочно приглашают его с собою, зная, что он откажется. Должна же понимать эта безумная женщина, как мучительно ему находиться рядом с нею на виду у людей, когда его до нелепости смешной рост будет выставлен на публичное обозрение. Она делает вид, будто не понимает этого.
Сомнения особенно сильно терзали Бравина сейчас. У него была возможность узнать правду. Стив каждый день боролся с искушением спросить у своего необыкновенного пациента про жену. Но не спрашивал — боялся правды. И не один только страх перед горькой истиной удерживал его. Жалким ничтожеством, вызывающим чувство омерзения, гадливости, представлялся он самому себе в минуту, когда его одолевал соблазн спросить мальчика о жене и ее любовнике. Это казалось так же подло, как если бы ему захотелось подсмотреть в чью-то замочную скважину.
На свидание к мальчику Стив шел с мучительной болью в душе. Он не мог смотреть ему в глаза — страшные глаза. В них навеки застыли печаль и мука, и горькая ирония — ирония малолетнего циника, рано узнавшего скрытую подлость близких ему людей. Детское сердце еще не научилось прощать. Это был старец с легко уязвимой душой ребенка. И странно было слышать от него такие, совсем детские слова:
— Дядя профессор, вылечите меня. Мне тяжело, дядя. Я не хочу так много знать.
— Скоро, скоро, мой малыш, мы поможем тебе, — утешал мальчика Стив. Сердце профессора замирало от непривычной боли: Пати Стен был первым пациентом, которого Бравин полюбил просто по-человечески.
Операция прошла успешно. Пати медленно выздоравливал. Первое время Бравин ежедневно навещал его. На второй день после операции больной пришел в сознание. Профессор почти не узнал его: так привык он к пронизывающему, старчески печальному взгляду, что глаза ребенка, испытывающего одну только физическую боль, показались Стиву почти радостными. Это был обычный простодушный детский взгляд. Он молил только об одном: чтобы умные добрые дяди и тети в белых халатах облегчили его страдания, помогли ему. Острое жало привязанности кольнуло сердце профессора. Он отвел глаза, чтобы скрыть слезы. В клинике еще никто не видел его слез.
Здоровье мальчика быстро улучшалось. У него появились обычные детские желания: он любил сладости и фрукты, любил, когда ему читали вслух детские книжки. Хотел видеть папу и маму. А к дяде профессору — так он называл Стива — питал особую привязанность. Он начисто забыл все, что узнал, пользуясь своим шестым чувством. Словом, Пати стал обыкновенным, ничем не примечательным мальчиком, который перенес тяжелую болезнь и выздоравливал.
И Стив перестал навещать больного. Сестра Анна Полон, добродетельная старая дева, рискуя навлечь на себя немилость Бравина, ежедневно передавала ему просьбу мальчика видеть дядю профессора.
— Теперь это уже ни
