ни сообщений.
В дверь постучали.
Анна подошла, посмотрела в глазок. На площадке стоял Кирилл с букетом жёлтых хризантем. Хотела притвориться, будто её нет дома, но сил на протесты совсем не осталось, ибо все нервы она оставила на работе.
Рука сама потянулась за ручку. Он предстал перед ней во всей красе, с горящим взглядом и нервной ухмылкой на моложавом лице.
— Знаю, что не должен приходить, — он протянул цветы. — Но не мог не принести это. Жёлтые — потому что символизируют надежду.
Она взяла букет, вдохнула аромат.
— Надежда — это хорошо. Но иногда она только продлевает страдания.
— А иногда даёт силы двигаться дальше.
Анна посмотрела на него. В его глазах не было ни насмешки, ни давления. Только искренность.
— Заходи, — тихо сказала она, открывая дверь шире.
Анна сделала шаг назад, пропуская Кирилла в прихожую. Дверь захлопнулась, отрезав их от внешнего мира. В квартире было тихо, и только тиканье часов на стене и их прерывистое дыхание.
Он не спешил проходить дальше. Просто стоял, не снимая куртки, будто боялся нарушить хрупкое равновесие момента. Букет хризантем по‑прежнему был у неё в руках. Жёлтые лепестки дрожали, касаясь пальцев.
— Зачем ты пришёл? — голос Анны прозвучал тише, чем она хотела.
— Потому что не мог не прийти.
Она опустила глаза, разглядывая узор ковра под ногами. Время будто замедлилось, растянулось в тягучую, томную нить.
Кирилл медленно приблизился. Не резко, не напористо, а так, чтобы она могла остановить его одним словом. Но Анна не сказала ни слова. Только крепче сжала стебли цветов, чувствуя, как прохладные лепестки касаются запястья.
Его рука осторожно коснулась её плеча. Лёгкое прикосновение, почти невесомое, но от него по коже побежали мурашки, а в груди что‑то сжалось и тут же распустилось, как цветок под весенним солнцем.
— Ты дрожишь, — прошептал он.
— Это от холода, — соврала она, не поднимая взгляда.
— Нет. Это от правды. Той, которую мы оба знаем, но не говорим.
Анна наконец подняла глаза. В полумраке прихожей его лицо казалось одновременно незнакомым и до боли родным. Черты размыты тенями, но взгляд пронзительно ясный, будто видит её насквозь.
Он медленно снял куртку, бросил на стул. Шагнул ближе. Теперь между ними оставалось лишь дыхание, короткое, прерывистое, словно они оба учились дышать заново.
Её пальцы разжались, и хризантемы мягко опустились на пол. Жёлтые лепестки рассыпались по ковру, как капли света.
— Если ты сейчас уйдёшь, — прошептала она, — это будет самым правильным решением.
— А если не уйду?
Ответа не было. Только её рука, сама собой потянувшаяся к его лицу, пальцы, коснувшиеся скулы, линии подбородка, губ. Лёгкое, почти робкое прикосновение, в котором было больше признания, чем в любых словах.
Он наклонился, и их губы встретились — сначала нерешительно, будто пробуя, проверяя границы дозволенного. Потом увереннее, глубже, как будто оба наконец позволили себе то, что так долго сдерживали. В этот миг училка внутри неё окончательно уснула, уступив место страстной танцовщице, которая не привыкла сдерживать собственные желания.
Руки Анны скользнули вверх, запутались в его волосах, притянули ближе. Его ладони легли на её талию, медленно двинулись выше, очерчивая изгибы спины, плеч, шеи. Каждое прикосновение было как искра, сначала едва заметная, потом всё ярче, всё жарче.
Она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся в такт с её собственным — быстро, сбивчиво, отчаянно. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль: «Это неправильно», но она тут же растворилась в тепле его рук, в мягкости его губ, в том странном, пьянящем ощущении, что всё наконец встало на свои места.
— Анна… — его голос дрогнул, когда он на мгновение отстранился, глядя ей в глаза. — Я не хочу, чтобы это было ошибкой.
— Тогда не делай её, — она провела пальцем по его губам. — Просто будь здесь. Сейчас.
И он снова поцеловал её, теперь уже без сомнений, без оглядки на завтрашний день, на правила, на страхи. Только они двое, только этот миг, только тепло тел, сливающихся воедино, как два потока, наконец нашедшие общий путь.
За окном падал осенний дождь. Капли стучали по подоконнику, будто отсчитывая секунды их новой реальности. А внутри квартиры, в полумраке, под шёпот дождя, они нашли то, чего так долго искали — не оправдание, не объяснение, а просто правду. Правду своих тел, своих сердец, своего «сейчас».
5 глава
Полумрак гримёрки пронизывали резкие блики неоновых ламп, дробясь в осколках разбитого зеркала, приклеенного к раме скотчем. Анна сидела перед своим зеркалом, нанося последний штрих — тёмно‑вишнёвую помаду. Её отражение дрожало, будто десяток Анн одновременно смотрели на неё, каждая со своим выражением лица.
— Ну что, признавайся, — Лиза, её соседка по зеркалу, подпёрла подбородок рукой, встряхнув пышными рыжими локонами. — Как оно, спать с учеником? Ну, не томи!
По гримёрке прокатился смех. Девушки отложили кисти и пудры, повернулись к Анне. Кто‑то хрустел чипсами, кто‑то поправлял стразы на костюме, а кто‑то, как Марина, демонстративно закатила глаза, но всё равно слушала, ведь любопытство было сильнее показного равнодушия.
Анна провела пальцем по краю зеркала, будто проверяя, не порежется ли.
— Это… сложно объяснить.
— Да чего тут объяснять! — Марина, самая бойкая из них, хлопнула в ладоши так, что звякнули браслеты на её запястье. — Ты нарушила все правила. И как ощущения? Будто с парашютом прыгнула? Или как в первый раз на шесте?
— Не сравнивай, — тихо отозвалась Анна, разглядывая свои руки. — Это совсем другое.
— А по‑моему, всё одно: адреналин, риск, кайф, — Марина подмигнула. — Только тут не тело рискует, а репутация. Ну и что? Зато как ярко!
— Я не искала яркости, — Анна вздохнула, беря кисточку с перламутровыми тенями. — Просто… так вышло.
Настя, сидевшая в углу на потрёпанном пуфе, оторвалась от телефона и включилась в разговор:
— Вот я всегда говорила: если мужик нравится, бери, пока горячий! Жизнь одна, а эти ваши «надо‑нельзя» — просто цепи.
— Ага, а потом будешь плакать, когда он тебя бросит, — парировала Марина, скрещивая ноги. — Мы здесь не для того, чтобы влюбляться. Мы здесь, чтобы деньги зарабатывать. И чем богаче клиент, тем лучше. Точка.
— А если он бедный, но душа золото? — не унималась Настя. — Что, сразу мимо?
— Душа —
