оставался счастливым; его старшие сестра и братья ладили с родителями и друг с другом, и все были одинаково добры к нему. У Луизы имелась многочисленная родня, и это означало, что у Джорджа было множество дядей, теток и кузенов, а ее мать, в годы Первой мировой служившая фонарщицей, жила на Альберт-Гроув, прямо за углом.
Начало сознательной жизни Джорджа пришлось на мрачные послевоенные годы, когда Британия, несмотря на победу в войне, не могла выбраться из тисков продовольственного дефицита и нормирования гораздо дольше, чем страны континентальной Европы, пережившие нацистское вторжение и оккупацию, не говоря уже о самой Германии; когда мужчины на гражданке все еще донашивали военные шинели цвета хаки, а женщины в платках или тюрбанах стоически выстраивались в очереди у мясных и рыбных лавок; когда новые автомобили – да и те исключительно черные или бежевые – были редкостью; когда зимы почему-то казались более суровыми, чем до войны, и даже летнее солнце ощущалось как “нормированное”.
Ливерпуль являл собой картину разрушения, сравнимую разве что с лондонским Ист-Эндом; даже не имевшие стратегического значения пригороды, такие как Уэйвертри, были изрыты бомбовыми воронками, которые на ливерпульском диалекте именовались “бомбовищами” (bombies), а в руинах домов таились неразорвавшиеся парашютные мины. Когда Джордж в битломанском 1963 году навсегда покидал Ливерпуль, там все еще было полно “бомбовищ”.
Его мать и отец обладали совершенно разными характерами: Гарольд – спокойный и методичный, как и полагается водителю автобуса; Луиза, с ее живостью и романтичностью, унаследованными от ирландских предков, всегда готовая к веселью, песне или вечеринке. В эпоху, когда большинство женщин в сильно пьющем Ливерпуле предпочитали джин или шерри, любимым напитком Луизы был драмбуи – золотистый ликер на основе шотландского виски с медом и травами: точь-в-точь она сама, разлитая по бутылкам.
Ее тезка-дочь – которую в семье называли “Лу”, чтобы избежать путаницы, – уже стала подростком, когда Джордж был еще малышом, поэтому предполагалось, что она в очередь с другими членами семьи будет присматривать за ним. Но Лу это никогда не было в тягость: она любила одевать братца, гулять с ним и купать в жестяной ванне перед камином. Именно Лу научила его вынимать свежие яйца из-под несушек, не пугая кур, и смехом развеяла его страхи перед холодным и мрачным дворовым сортиром. Она собиралась стать школьной учительницей и готовилась к этому, научив Джорджа его первым словам. “Я смотрела на него, – вспоминала Лу в поздние годы своей жизни, – и думала: «Я всегда буду рядом с тобой»”.
Его первое эстетическое пробуждение было откликом не на музыку, а на архитектуру. Можно усмотреть здесь семейную традицию, поскольку дед Джорджа по отцу был строителем, принимавшим участие в возведении нескольких роскошных эдвардианских особняков на Принсез-Роуд в Токстете – в те времена это было место обитания богатейших ливерпульских торговцев. С детства Джордж восхищался “красивыми зданиями” – но не умел выразить словами ни это чувство, ни тем более смутные амбиции, которые оно в нем пробуждало.
“Я всегда думал, что жить – это значит идти вперед, расти, создавать возможности и воплощать задуманное, – говорил он впоследствии. – Мне никогда не казалось, что раз я родом из Ливерпуля, значит, мне не суждено жить в большом особняке”.
В пяти минутах ходьбы от Арнольд-Гроув высится центральная достопримечательность района Уэйвертри – изящная часовая башня Пиктона с циферблатами на четыре стороны, воздвигнутая в 1884 году архитектором и филантропом Джеймсом Пиктоном и известная среди жителей квартала под ласковым прозвищем “Часики” (Clockie). Башня, с ее декоративными завитушками и поразительно неуместным шпилем, вполне могла бы стать фрагментом того самого “большого особняка” из его далекого невообразимого будущего.
Отправляясь с Луизой по магазинам, он часто видел, как цветы артистизма расцветают в самых неожиданных местах. “Целые толпы собирались на пустырях, оставшихся после бомбежек, чтобы поглазеть, как какой-нибудь чувак в наручниках и цепях будет выбираться из завязанного мешка”, – вспоминает Джордж в The Beatles Anthology. Туго спеленутое, извивающееся тело уличного артиста словно воплощало извечную мысль о том, что, несмотря на уникальный характер Ливерпуля и кипучую городскую культуру, он остается местом, из которого каждый, кто обладает хоть искоркой таланта и амбиций, должен вырваться любой ценой.
Не менее важно было избавиться от резкого местного акцента, который в остальной Британии воспринимался как нечто прямо противоположное стилю или романтичности. Из Ливерпуля вышло немало знаменитых артистов, прежде всего комиков, но для них всех – даже для Томми Хэндли, самого популярного комического артиста военных лет, – первейшим условием национального успеха было стереть любые следы собственного происхождения и заговорить с общепринятой наигранной гнусавостью.
Верная своему ирландскому наследию, Луиза была католичкой, хотя соблюдала только основные церковные праздники. Гарольд был “никто”, как британцы определяют агностиков, однако не возражал против крещения детей в католичество – в том числе и Джорджа, когда до того дошла очередь. Поначалу религия матери сильно воздействовала на чувства мальчика: аромат благовоний, мерцающие огоньки свечей и бородатые святые в разноцветных одеждах – не так уж далеко от ритуальной эстетики индуизма, которую он однажды примет всем сердцем.
Однако маленькому Джорджу почти не приходилось вставать спозаранку, чтобы идти к ранней мессе, исповедоваться и каяться. Храм Святого Антония Падуанского, приходскую церковь матери, он посещал главным образом в составе отряда юных скаутов, а учиться пошел в англиканскую приготовительную школу “Довдейл” в районе Мосли-Хилл, в двух шагах от ничем не примечательной в то время улицы под названием Пенни-Лейн.
Он был общительным и спортивным мальчиком – хотя уже тогда был склонен, как и потом в течение всей жизни, к частым, иногда весьма тревожным болезням, – и радостно принимал участие в играх и возне на переменах. В “Довдейле” его беспокоило только одно, и это никак не было связано с учителями или одноклассниками: когда Луиза каждое утро приводила его в школу, он просил не провожать его прямо до школьных ворот, чтобы “не в меру любознательные мамаши” других детей не втянули ее в пересуды о нем.
В восемь лет он перешел из смешанной приготовительной школы в начальную школу для мальчиков. Его первый год в ней совпал с последним годом уморительного школьного балагура и неисправимого нарушителя правил по имени Джон Леннон, но, поскольку Джон был на два класса старше, их пути ни разу не пересеклись.
Зато он подружился с одноклассником по имени Иэн Тейлор, впоследствии выдающимся ученым-географом. “Он был хороший парень, – вспоминает Тейлор. – Из довольно сурового квартала, но никогда не пытался показать, что он тут самый крутой. Хотя если кто-то его задирал, он умел за себя постоять”.
Как и в большинстве британских мужских школ того времени, телесные наказания были нормой и рутиной – в школе Джорджа
