в политике, науке или образовании, а также в ее латинском девизе: “Non nobis solum sed toti mundo nati” – “Не для себя лишь, но для всего мира мы рождены”. И Джордж, которому однажды суждено будет вдохнуть новый смысл в эти слова, возненавидел новую школу с первых же дней.
Иэн Тейлор, который тоже перешел в “Инни” из “Довдейла”, но был определен классом выше, отметил в товарище немедленную перемену к худшему: “Он всегда был беззаботным, а тут стал замкнутым и каким-то озлобленным”.
Выигранная стипендия лишний раз подтверждала, он был умным и сообразительным мальчиком, а превосходная память должна была обеспечить легкую сдачу экзаменов. Но он не выносил, когда им командуют, и не терпел никакого принуждения – и поэтому чуть ли не из принципа плохо учился по всем предметам, кроме изобразительного искусства. Даже во времена The Beatles Anthology, когда многие старые обиды уже притупились, его комментарии по поводу “Инни” по-прежнему язвительны: “Вот уж где мрак-то наступил… – [изображая команды учителя]: «Иди сюда, встань там, заткнись, садись…» – Это было худшее время в моей жизни”.
Музыка его не привлекала, поскольку единственными инструментами, которые преподавали в школе, были скрипка и блокфлейта. Вся его энергия была направлена на избегание школьных ритуалов и правил, которые он считал бессмысленными; например, несмотря на то что в душе он уже отверг католицизм матери, он использовал его как предлог, чтобы не участвовать в утренней линейке, потому что на ней пели англиканские гимны и молитвы.
Рядом с ним в классе сидел мальчик по имени Артур Келли, перешедший в “Инни” из приготовительной школы “Эдж-Хилл”. Они стали лучшими друзьями с первого же дня: после свободной непринужденности их прежних школ обоих раздражала атмосфера муштры в “Инни” и черная форма с зеленой нашивкой-гербом, которая эту муштру символизировала.
Они были верными товарищами по безделью. “Мы никогда не заморачивались домашними заданиями – просто каждое утро подходили к нашему классному зубриле и списывали все у него, делая достаточно отличий, чтобы учитель не заметил. В наших аттестациях всегда отмечалась одна и та же странность: уровень выполнения домашних заданий такой высокий, а экзамены сдаем так плохо”.
Единственным предметом, который вызывал интерес у Джорджа, была архитектура. Учителя наверняка похвалили его чертеж трех высоких готических окон – иллюстрацию к теме “Эволюция ажурного орнамента в раннеанглийской готике”: “Этап 1: ланцетовидное окно; этап 2: ажурный орнамент на плоскости; этап 3: профилированный ажурный орнамент”. В общем, когда он переехал в дом, в котором было полно таких окон, он смог бы классифицировать их все.
Он никогда не бунтовал открыто, но его всегда можно было застать в “уголке курильщиков” – так именовался уединенный закоулок за игровой площадкой, где собирались прогульщики и другие школьные лодыри. Хотя ему было далеко до разрешенного возраста курения, он уже очень скоро стал каждый день выкуривать столько сигарет без фильтра, что никотин окрашивал его пальцы в желтый цвет. “Опять накурился, Харрисон, – саркастически констатировал учитель, когда он возвращался в класс. – У тебя пальцы как маячки Белиши”[4].
В 1955 году, когда из Америки прибыл рок-н-ролл, Джорджу было двенадцать. У себя на родине новая музыка, хоть и скандальная, все же осознавалась как часть национальной музыкальной культуры, слияние “черного” ритм-энд-блюза и “белого” кантри, но чопорная и сонная послевоенная Британия пришла в ужас, когда на нее внезапно, словно ниоткуда, свалился рок.
Тем временем в Лондоне и нескольких провинциальных городах показали новый американский фильм “Школьные джунгли” (Blackboard Jungle) – и юная аудитория стала разносить кинотеатры в клочья. Фильм рассказывал о подростковой школьной преступности, но хаос в залах начинался уже на начальных титрах, когда звучала песня “Rock Around The Clock” в исполнении Билла Хейли и его Comets.
Те, кто первым заразился безумием, были несколько старше Джорджа, но, по мере того как “Rock Around The Clock” взлетала вверх по пресным британским поп-чартам, а число разгромленных кинотеатров росло, он заинтересовался достаточно, чтобы потратить свои карманные деньги на пластинку Хейли. Он попросил старшего брата Гарри раздобыть ее, но в ближайшем магазине все уже было распродано, и Гарри, решив, что сгодится любая американская группа, приволок домой сингл госпел-ансамбля Deep River Boys.
“Билл-хейли-мания” несколько скисла, когда Хейли лично посетил Британию и оказался упитанным добродушным дядькой лет тридцати с напомаженным завитком на лбу, похожим на вопросительный знак – словно и сам его хозяин сомневался в том, что тянет на символ молодежного бунта. И не успел он насовать слово “рок” в названия всех возможных песен – даже в шотландскую детскую песенку “Comin’ [теперь Rockin’] Thro’ the Rye”, – как уже исчез из чартов. Рок-н-ролл, похоже, оказался еще одним недолговечным увлечением, занесенным из Штатов, – что-то вроде шейкера для коктейлей, стрижки бобриком или танца блэк-боттом.
Сестра Артура Келли, Барбара, была обручена с офицером американского торгового флота по прозвищу Рыжий (из-за копны огненных волос); Рыжий щедро одаривал всю семью Келли гостинцами со своей родины, давно забывшей о военном рационировании. “Однажды Рыжий приволок коробку пластинок для нас с Джорджем, – вспоминает Артур. – Они были в новом формате, маленький такой винил, и когда он узнал, что у нас нет для них проигрывателя, весьма великодушно отправился в город и купил нам подходящий. Среди этих пластинок было несколько записей Элвиса Пресли. Мы сказали: «Какое глупое имя… не может быть, что оно настоящее»”.
Но оно было настоящим. И это имя подарило и так уже наэлектризованной британской молодежи звуки, которые после “Bill Haley and the Comets” были все равно что джин из-под полы после апельсиновой “Фанты”.
“Heartbreak Hotel” Пресли, выпущенная в январе 1956 года, стала голосом рок-н-ролла – голосом незрелой мужественности, угрюмым, сексуальным и тревожным – и сменила ключевой инструмент жанра с воющего саксофона на режущую электрогитару. Тем временем из-за Атлантики доносились сообщения о концертах Пресли, на которых его раскрепощенная пластика – давно привычная в случае черных R&B-вокалистов, но для белого артиста совершенно шокирующая – доводила девиц до крайних степеней истерии, намного превосходящих все, что творили девочки-подростки на концертах Фрэнка Синатры в 1940-х годах.
Корпорация Би-би-си, монополист национального радиовещания, наложила на Пресли (и заодно на весь рок-н-ролл) запрет, поскольку он “растлевает невинность молодежи”. Новую музыку единогласно осудили газеты, политики, школьные учителя, духовенство – да что там, почти все, кто был старше 25 лет. Тексты Пресли высмеивались как бессмысленные и непристойные, но основной мишенью критики стала его гитара, которую Элвис неизменно имел при себе на концертах, но редко находил время, чтобы коснуться струн. Из этого делался вывод, что Пресли просто не умеет играть на гитаре – а значит, он, плюс ко всему, еще и обманщик.
До середины
