допускалось до шести ударов тростью или деревянной линейкой по тыльной стороне вытянутой ладони провинившегося. Однажды, когда учитель по имени мистер Лайонс наказывал таким образом Джорджа, линейка случайно ударила по нежной внутренней стороне запястья, причинив ребенку сильную боль и оставив болезненный синяк.
Считалось, что девятилетние мальчики должны принимать телесные наказания без жалоб, поэтому Джордж сначала пытался скрыть распухшее запястье от отца, но Гарольд, конечно, заметил синяк и потребовал объяснений. Большинство отцов того времени оставили бы инцидент без внимания (“со мной в школе тоже такое бывало, и никакого вреда от этого нет”), – но только не Гарольд Харрисон. “На следующее утро, когда мы сидели в классе, раздался стук в окно, – вспоминает Иэн Тейлор. – Это был мистер Харрисон. Он вызвал учителя и врезал ему. Просто-таки свалил его с ног”.
Харрисоны много лет ждали переселения в один из новых жилых комплексов на окраинах Ливерпуля, построенных местными властями и символизирующих “хорошие времена”, которые наконец наступили после войны. В 1950 году они переехали из дома № 12 по Арнольд-Гроув в дом № 25 по Аптон-Грин в пригороде Спик – современный таунхаус в рядной застройке, с тремя спальнями, ванной и туалетом в квартире. Дом казался тем более просторным, потому что Лу, теперь семнадцатилетняя, уехала в педагогический колледж в Ньюкасле и с тех пор уже никогда не жила в доме родителей.
После Арнольд-Гроув с ее уборными во дворе, жестяными ваннами и “джиггерами” новый район, должно быть, казался настоящим оазисом роскоши и современности. Но здесь не ощущалось того добрососедского духа, который позволял обитателям старых добрых “плохих” кварталов никогда не запирать двери квартир. Жители Спика, пока еще плохо обеспеченного магазинами и другой инфраструктурой и связанного с центром Ливерпуля единственной “дорогой жизни” – маршрутом автобуса № 86, за рулем которого частенько сидел Гарольд Харрисон, – ощущали себя отрезанными от внешнего мира, и это часто проявлялось в пьянстве, домашнем насилии и других безобразиях.
Джордж вспоминал, что прогулка по аллее между аккуратными муниципальными домами в Спике была более рискованным делом, чем самый мрачный джиггер Уэйвертри, поскольку за любой “неправильный” взгляд на какого-нибудь местного “крутого” (или хотя бы при подозрении на такой взгляд) тебя могли отлупить. Однажды очень шумный, но не способный устоять на ногах пьяница повалился с тротуара прямо на ступени застекленного крыльца квартиры Харрисонов, но был изгнан бесстрашной Луизой с помощью кастрюли ледяной воды.
Кроме того, жизнь в Спике отвратила Джорджа от религии, в которую он был крещен, – хотя Луиза твердо рассчитывала, что он пройдет конфирмацию. Католические священники, казалось, только и делали, что ходили выпрашивать пожертвования на новую церковь, которую они хотели построить в районе. В наиболее вероятные часы таких визитов Луиза и некоторые ее соседки-католички выставляли “на стреме” маленьких сыновей, чтобы те вовремя подняли тревогу, но обычно избежать явления черной сутаны не удавалось. Если Гарольд оказывался дома, он, несмотря на то что не был католиком, щедро жертвовал пять шиллингов (которые в семье были отнюдь не лишними).
К одиннадцати годам, вспоминает Джордж в Anthology, он пришел к выводу, что “есть какое-то двуличие” в том, как легко прощают любые безобразия самым антисоциальным членам католического прихода. “Они там надираются до чертиков, а потом приходят в церковь, читают три «Богородицы», один «Отче наш» и швыряют пятерку на тарелку [для пожертвований]… Все это казалось мне таким чуждым”. Как и любая форма богопочитания на многие годы вперед.
Особое место в морской истории Ливерпуля занимают “кунардские янки” – моряки и стюарды, ходившие в Нью-Йорк и обратно на роскошных лайнерах компании Cunard. Это были чрезвычайно гламурные персонажи: они одевались на американский манер, курили американские сигареты, щеголяли американским сленгом и привозили домой новые американские пластинки задолго до того, как те появлялись – если вообще появлялись – в британских магазинах.
Гарольд Харрисон был типичным кунардским янки, хотя и служил на линии White Star, а не Cunard: среди трофеев его многочисленных трансатлантических путешествий, пока он в 1930-е годы окончательно не осел на берегу, были заводной граммофон в деревянном корпусе и набор старомодных восковых цилиндров, которые Луиза без устали проигрывала и переигрывала.
В результате дом № 25 по Аптон-Грин оглашали то звуки “Waitin’ For a Train” в исполнении “поющего кондуктора” Джимми Роджерса, то “One Meatball” пионера афроамериканской фолк-музыки Джоша Уайта – причем оба подыгрывали себе на инструменте, который пока ничего не значил для Джорджа. Первым певцом с гитарой, на которого он обратил осознанное внимание, был кантри-исполнитель Слим Уитмен с его сверхъестественным фальцетом и заглавной песенкой из мюзикла “Роз-Мари” в качестве главного хита.
Первые места в британских поп-чартах (они начали публиковаться с 1952 года) в основном занимали американские звезды вроде Эдди Фишера, Фрэнки Лейна, Нэта Кинга Коула и Патти Пейдж, а также песни из диснеевских мультфильмов и бродвейских шоу. Из англичан на вершины хит-парадов поднимались Дикки Валентайн со своими кавер-версиями и Лита Роза (скрывавшая, кстати говоря, что она родом из Ливерпуля); в большой моде были экстравагантные комические песенки вроде “The Railroad Runs Through The Middle Of The House” Альмы Коган – “девушки со смешинкой в голосе”, – или “You’re A Pink Toothbrush” Макса Байгрейвса. “Все это по-прежнему во мне, – признается в The Beatles Anthology самый вдумчивый из рок-музыкантов, – и может выплеснуться наружу в любой момент”.
К некоторому удивлению родителей, ему также нравился Джордж Формби, суперзвезда тридцатых годов и военных лет, с невинным видом певший двусмысленные песенки – вроде “When I’m Cleaning Windows” или “With My Little Stick of Blackpool Rock”, – щеголяя сюсюкающим ланкаширским акцентом, скалясь во всю зубастую пасть и бренча на банджолеле – корпус от банджо, гриф от укулеле.
В 1954 году, в возрасте одиннадцати лет, Джордж выиграл стипендию на обучение в старшей школе для мальчиков Ливерпульского института, стоявшей на холме, над которым доминировал англиканский собор. Несколько запутанное название школы – в обиходе неизбежно сокращенное до простого “Инни” – было связано с тем, что первоначально (в 1830-х годах) она была основана как институт образования для взрослых и лишь позже разделена на два учреждения – школу для мальчиков и Ливерпульский художественный колледж.
Хотя “Инни” была частью государственной образовательной системы, она могла похвастаться теми же изысками, что и частные школы вроде Итона или Харроу: школьная форма, состоящая из черного блейзера с зеленым гербом школы на нагрудном кармане, галстука и кепки, а вместо учителей – “магистры” в академических мантиях, имевшие право публично наказывать учеников тростью.
За тяжелыми коваными вратами, украшающими вестибюль, располагались интерьеры, мало изменившиеся со времен королевы Виктории – разве что темными зимними днями больше не загорались богато изукрашенные газовые лампы. Дух общественного служения был воплощен в списке выдающихся выпускников школы, добившихся успеха
