как будто это просто работа, а не их одноклассник. Не тот, кто ещё час назад смеялся, кричал, махал руками на краю. Многие отвернулись, Диана закрыла лицо руками, Миронова снова заплакала — глухо, сдавленно.
И вдруг сквозь её всхлипы прорвалось:
— Она говорила…
Полицейский обернулся.
— Кто?
Денис медленно повернул голову.
— Девочка из нашего класса, — сказал он, тихо, но чётко. — Авигея.
— Что именно она говорила?
Он опустил глаза и повторил, почти дословно: про набережную, про падение, про смерть. Полицейский не перебил, не усмехнулся, не сказал, что это глупости. Он просто смотрел, долго и внимательно.
— Фамилия? — наконец спросил он.
— Сувалова — растерянно ответил кто-то. — Она недавно…
— Адрес?
Никто не знал.
— Контакты?
Все молчали.
Офицер сделал пометку в блокноте.
— Всех опросят в отделении, — сказал он. — Родителей уведомим, учителей тоже, машины остаются здесь до выяснения.
Он сделал паузу, оглядывая их.
— И ещё раз подумайте… — добавил он тихо. — Прежде чем что-то утаивать.
Когда полицейские отошли, они снова остались вместе, но уже не как раньше. Никто не приближался друг к другу, будто каждый внезапно стал опасен.
— Это просто совпадение… — прошептал кто-то.
Но голос звучал пусто, потому что теперь все знали: это только начало. И самое страшное было не то, что уже случилось, а то, что ещё должно было случиться. Телефоны зазвонили почти одновременно. Сначала тихо — у одного, у другого, потом всё чаще. Подростки вздрагивали от каждого звука и не сразу решались ответить.
— Мама… — голос срывался. — Тут… тут…
Слова путались, смысл ломался, но в итоге все слышали одно и то же:
«Приезжайте скорее, пожалуйста».
Родители начали появляться спустя полчаса. Сначала — одна машина, потом — ещё. Они выходили быстро, почти не закрывая дверей, оглядывались, искали глазами своих детей.
— Что случилось?
— Где он?
— Это правда?..
Вопросы звучали резко, тревожно, с нарастающей паникой. Кто-то уже плакал, не дожидаясь ответа, кто-то хватал за плечи окружающих, заглядывал в лицо:
— Ты цел? Ты в порядке?
Но дети не отвечали так, как раньше. Они не бросались в объятия, не оправдывались, они просто стояли: тихие, серьёзные и повзрослевшие за одну ночь. Наконец, приехали учителя. Классная руководительница вышла из машины медленно, словно не веря, что это происходит на самом деле. Её взгляд скользнул по ученикам — по знакомым лицам, которые теперь казались чужими.
— Где… Макухин? — спросила она.
Ей не ответили. Она сделала шаг назад, будто потеряла равновесие.
— Господи…
Полицейские говорили с родителями отдельно: спокойно, строго, профессионально.
— Несовершеннолетние.
— Алкоголь.
— Отсутствие контроля.
— Опасный участок.
Слова звучали как приговор.
Кто-то начинал спорить:
— Да они же просто…
— Это же выпускной…
Но им не давали договорить.
— Вам «просто» — а нам теперь разбирайся, — прозвучало сухое.
И сразу стало тихо… Почти незаметно, на фоне сирен и приглушённых голосов, появились ещё люди — с камерами, микрофонами, быстрыми, цепкими взглядами — журналисты. Они работали быстро, словно боялись упустить что-то важное, пока место трагедии ещё дышит произошедшим. Камеры включались на ходу, красные огоньки записи загорались один за другим.
— Мы находимся на месте происшествия… — тихо, но чётко говорил молодой корреспондент, отходя чуть в сторону, чтобы в кадр попадала набережная и полицейские машины.
— По предварительной информации, здесь погиб выпускник…
Оператор медленно провёл камерой по месту — по разбросанным бутылкам, по следам на земле, по группе подростков, стоящих в стороне.
— Скажите, вы были здесь? — обратилась журналистка к одной из девушек.
Та вздрогнула, отступила на шаг.
— Нет… я… я не…
— Вы находились без сопровождения взрослых? — последовал следующий вопрос, уже жёстче.
— Употребляли алкоголь или что-то ещё?
Ответа не было, только слёзы и попытка отвернуться от камеры. Но объектив уже зафиксировал всё: страх, растерянность, дрожащие губы.
— По словам очевидцев, компания отмечала выпускной… — продолжал голос за кадром. — На данный момент выясняется, кто из них находился за рулём и при каких обстоятельствах произошла трагедия.
Кто-то из родителей резко подошёл, закрывая собой ребёнка:
— Прекратите съёмку! Вы что делаете?!
Но камера не выключилась, она лишь чуть опустилась, продолжая записывать обрывки фраз, движения, эмоции.
— Отойдите, пожалуйста, вы мешаете работе, — сухо ответил оператор.
— Это дети!
— Это общественно значимое событие.
Слова столкнулись, как камни. Где-то в стороне полицейский сделал замечание, и съёмочную группу всё же оттеснили дальше, но несколько коротких сюжетов уже были сняты. Достаточно, чтобы уже сегодня это появилось в новостях — с заголовками, кадрами, чужими голосами, пересказывающими ночь выпускного. И теперь эта история переставала быть только их.
Тело уже увезли, но ощущение его присутствия осталось — в воздухе, во взглядах, в каждом неловком движении. Набережная, ещё недавно наполненная смехом, теперь казалась изнанкой чего-то потустороннего, холодного, опасного.
— Мы уезжаем, — сказал кто-то из родителей, резко, почти грубо. — Всё. Хватит.
Детей собирали быстро, как будто хотели увезти их не только отсюда, но и от того, что произошло. Илья стоял в стороне, он не двигался, когда его позвали и не сразу повернулся, когда подошли родители.
— Поехали домой, — сказал отец. Тихо, но твёрдо.
Илья кивнул, сделал шаг и вдруг остановился.
— Пап…
Тот остановился.
— Она говорила.
Лагунов-старший посмотрел на сына.
— Кто?
Илья сглотнул.
— Новенькая… из нашего класса… Авигея.
Отец устало выдохнул.
— Сейчас не время для…
— Она сказала это заранее.
Теперь голос звучал иначе, не испуганно, уверенно. Отец посмотрел на него внимательнее, как-то странно. Потом резко спросил:
— Сколько ты выпил?
Илья сглотнул, шумно выдохнул и понял, что в этот бред его отец ни за что не поверит. Он пожал плечами и сказал:
— Как все… Не больше других. Ладно… забудь, поехали отсюда.
Машины уезжали одна за другой. Свет фар скользил по воде, по камням, по лицам, и с каждым уехавшим автомобилем становилось всё тише. Утро окончательно вступило в свои права. Солнце поднялось выше, освещая место, где несколько часов назад они смеялись, строили планы, чувствовали себя бессмертными. Теперь здесь осталась только память, а ещё — страх перед тем, что будет дальше.
Глава 2
В квартиру, где теперь жила Авигея, утро пришло тихо, почти осторожно, словно боялось потревожить дом. Кухня была наполнена мягким светом — сквозь тонкую занавеску он ложился на стол, на чашки, на аккуратно разложенный завтрак. Чай медленно остывал, оставляя на поверхности едва заметную дымку, телевизор работал вполголоса не для того, чтобы слушать — скорее, чтобы не было слишком тихо. Тётя Шура двигалась по кухне привычно, размеренно: наливала ароматный напиток в чашки, поправляла тарелки, время от времени бросая взгляд на экран. Всё было как обычно, к тому же
