был выходной, поэтому без спешки, суеты. Авигея тоже уже встала и сидела за столом. Она держала чашку, но не пила. Пальцы сжимали её чуть сильнее, чем нужно, будто это помогало удержаться здесь — в этом утре, в этой кухне, в реальности, всё внимание было приковано к экрану телевизора.
— …вчера поздно вечером на набережной произошла трагедия… — раздался голос диктора.
Авигея медленно подняла глаза. Экран показал место из её видения: лента ограждения, полицейские машины, размытые силуэты.
— …погиб выпускник одной из городских школ… Олег Макухин.
Чашка в руках Авигеи едва заметно дрогнула. Имя прозвучало так, будто его вытащили из вчерашнего дня и положили прямо здесь, на стол, между ними.
Тётя Шура охнула.
— Господи… это же... — она закрыла рот рукой и села на табурет, не отрывая взгляда от экрана.
— …по предварительным данным, подростки находились без сопровождения взрослых, предположительно употребляли алкоголь… — продолжал голос.
Кадры сменялись: кто-то плакал, другие отворачивались от камеры, чей-то голос за кадром дрожал. Авигея смотрела, не моргая, внимательно, словно пыталась увидеть там что-то большее, чем просто запись. Что-то… своё, пока без названия и логического объяснения. Внутри стало холодно, как будто тень, которой не было раньше, медленно заполняла всё пространство.
«Ты, Макухин…» — слова всплыли сами... Она тогда говорила спокойно, почти равнодушно, словно это не имело значения, а теперь… Авигея опустила взгляд, её руки стали холодными. Она осторожно поставила чашку на стол, чтобы не выдать дрожь. Радости не было, ни капли, ни мгновения, наоборот — где-то глубоко, под слоем видимого спокойствия, под тишиной, в которой она жила всё это время… появилось чувство, которого раньше не было. Тяжёлое, глухое, почти чужое — страх. Не за них, за себя, потому что это было не совпадение, и она знала, с того самого момента, как произнесла это. Знала — и всё равно сказала. Почему? Ответа не было, только ощущение… что в тот день она не просто отреагировала на их жестокость, а открыла что-то и выпустила. Не слово, не эмоцию, а что-то другое — тёмное, глубокое и… живое. Авигея медленно вдохнула. Экран всё ещё говорил, но слова больше не доходили, потому что теперь в голове звучало другое:
«Ты, Миронова… ты, Макухин… ты, Илья…»
Она на секунду закрыла глаза и поняла — слишком поздно. Ничего нельзя вернуть, ничего нельзя исправить, и самое страшное было даже не в том, что это уже произошло, а в том… что это только начало.
Тётя Шура поставила перед ней тарелку.
— Ешь, остынет.
Обычная фраза, простая, живая. Авигея подняла глаза, кивнула, но к еде не притронулась. Потому что внутри неё было то, с чем нельзя просто жить, как раньше. То, что уже невозможно было остановить...
* * *
Школа встретила утро понедельника без привычного шума, спешки и звонкого смеха в коридорах. Даже шаги звучали тише, словно сами стены старались не нарушать возникшую тишину. В учительской собрались рано, никто не опаздывал. Директор говорил негромко, но каждое слово звучало чётко и тяжело:
— Сегодня приедет комиссия. Нужно подготовить документы: программу выпускного, списки, ответственные…
Педагоги кивали, вздыхали, записывали, не поднимая глаз. Классная руководительница, с отрешённым видом, сидела чуть в стороне. Перед её глазами всё ещё стоял тот вечер: лица, музыка, слова прощания, и тот момент, когда дети уехали… Просто уехали. С кем и как — никто их не остановил и не спросил... Возможно ли такое?
— Вам нужно будет дать объяснение, — добавил директор, обращаясь к ней.
Она устало кивнула.
К обеду в школе уже были посторонние. Сдержанные, официальные, с папками и холодными взглядами. Они не повышали голос, не качали головами — просто задавали вопросы.
— Кто отвечал за мероприятие?
— Была ли договоренность с родителями?
— Знал ли кто-то о планах поехать за город?
Ответы звучали аккуратно, каждое слово взвешивалось, потому что, каждая неосторожная реплика могла иметь последствия. Во второй половине дня собрали родителей. Актовый зал, ещё недавно полный света и поздравлений, теперь казался чужим, холодным и неуютным местом скорби. Стулья стояли так же, сцена была той же, но всё изменилось.
— Как это вообще произошло?! — резко прозвучал голос из зала.
— Почему дети оказались там одни?!
— Это же выпускной, вы должны были контролировать! — поддержал другой.
— А алкоголь? Откуда у них был алкоголь?!
Вопросы накладывались друг на друга, становились громче. Директор пытался отвечать спокойно:
— Школа не организовывала поездку за город… После официальной части ответственность…
Но его уже не слушали, спорили, обвиняли, кричали и доказывали. Кто-то просто молчал, сжимая кулаки. Выпускники ушли, а беда осталась, и ещё: страх, злость, бессилие.
Дома устраивались допросы, проверялись телефоны. В каждой семье задавались одни и те же вопросы:
— Кто был за рулём?
— Ты пил?
— Почему не остановили его?
Ответы звучали глухо и почти всегда — одинаково:
— Мы не думали…
В доме Макухиных было тихо. Никто не кричал, никто не спрашивал, только закрытые двери и ощущение, что время остановилось.
Разговоры между детьми были короткими.
— Слышал…
— Да…
— Говорят…
И тут же — тишина. Имя почти не произносили, как будто это могло что-то изменить. Но было и другое — когда виновники трагического вечера случайно встречались на улице, или виделись в парке, то вспоминали шёпотом:
— Она же говорила…
— Ты помнишь?..
— Хватит, — резко обрывал кто-то. — Это… совпадение.
Но уверенности в голосе не было, потому что каждый уже вспоминал не только про Макухина, но и про себя.
Этот выпускной не закончился тем рассветом, он не закончился вообще. Он остался — в разговорах, в новостях, во взглядах, в тишине, которая теперь жила в школе. Тишине, которая, казалось, тянулась за каждым, в которой скрывалось не только горе, но и ожидание…
* * *
В отделении было шумно, обычная суета — звонки, разговоры, бумаги. Дежурный что-то записывал, кто-то заполнял протокол. Лейтенант стоял у стола, листал материалы по делу Макухина. Несчастный случай, это уже почти оформили, Игорь закрыл папку, задумался.
— Слушай, — сказал он коллеге. — Ты не слышал, что они там говорили? Эти… выпускники.
Тот пожал плечами:
— Да они в шоке. Несут ересь разную.
Игорь Бережной помолчал.
— Они говорили, что одна девчонка это… заранее сказала.
Коллега усмехнулся:
— Что ты имеешь в виду?
— Что он упадёт, и… как именно.
Тот отмахнулся:
— Да ладно тебе, наговорят сейчас. Им, после выпитого спиртного, и не такое привидится.
Лейтенант предложил всё-таки рассказать об этом их старшему.
— Кому, Фитилю? Нет, уволь, сам иди. Я с такими данными туда не сунусь.
Прозвище — Фитиль — у майора Данилова,
