class="p1">Роскошью кабинет начальника ГОВД не отличался. Все предельно сухо, аскетично. Стулья, столы с облезлой полировкой, шкаф с несекретными документами, сейф – с секретными. На стенах – портреты Феликса Дзержинского и Никиты Хрущева.
– Разрешите, товарищ подполковник?
– Разрешаю, – крякнул Броницкий. – Проходи, Некрасов, будь как дома.
Начало не предвещало ничего хорошего, голос старшего по званию звучал с язвительным сарказмом. Прервал свое вещание майор Головаш, встал со стула, оправив китель, и сказал:
– Ну хорошо, Юрий Алексеевич, не буду вам больше мешать. Занимайтесь делами, надеюсь, позднее мы с вами договорим.
Он словно снисходительно высказывал высочайшее соизволение. Это странно. Давно прошли времена, когда комиссары затмевали командиров своей значимостью.
Головаш прошел мимо, глянув как-то предвзято, с хитрецой. Такие взгляды никогда не нравились. Они не говорили о человеке ничего хорошего.
Дверь за ним мягко закрылась, и в кабинете установилось тяжелое молчание. Подполковник Броницкий исподлобья созерцал подчиненного. Он страдал от жары, несмотря на открытое окно. Вентилятор, похоже, сломался – присутствовал, но не работал. Городской отдел находился в центре Качинска, на улице Малышева – местного пламенного революционера, павшего смертью храбрых в боях с колчаковцами. Дребезжал по рельсам трамвай, гудели грузовики. Из окна кабинета подполковника открывался неплохой вид на приличную часть города: на добротные каменные здания, построенные еще купцами-кровопийцами, на сквер Героев Революции, на кумачовые лозунги, украшающие город и призывающие следовать заветам коммунистической партии и досрочно выполнить планы 5-й пятилетки. Страна уверенными темпами строила социализм – и каждый это делал на своем месте.
– Проходи, присаживайся, чего ты там застрял? – проворчал Броницкий. – Любуешься, добрее ли стану? Не дождешься…
Андрей присел. Подполковник не спускал с него выразительного взгляда. В принципе, Юрий Алексеевич был неплохим человеком, но умел, когда надо, вызывать у подчиненных шок и трепет.
– Ну и что вы там натворили, капитан? – проворчал Броницкий. – На улице, мать их, Красных Партизан? Вы чуточку не охренели, Некрасов? Страна строит мирную жизнь, все хорошо – и вдруг ты устраиваешь маленькую войнушку в пределах городской черты. Зачем, Некрасов? Все идет по плану? Мало того что взорвали мирное спокойствие и напугали горожан, так еще и не взяли главаря, позволили ему зарезать нашего с тобой коллегу…
– Будем надеяться, Полежаев выживет, товарищ подполковник. Парень молодой, здоровье отменное. Вины с себя не снимаю, невозможно все предусмотреть и составить стопроцентно успешный план – тем более в сжатые сроки. Вы же знаете, сколько у нас людей и насколько качественен состав отдела. Поступил сигнал, что по такому-то адресу отсиживается банда матерого урки Бубенцова, и надо было действовать без промедлений. Вы же знаете этих бандитов: сегодня они здесь, завтра там – и ищи ветра в поле. Повторяю, вины с себя не снимаю. Но банду мы все-таки уничтожили, Буба остается ни с чем. Без своих людей он – пустое место. Может, если повезет, уйти на дно, где-то отсидеться, даже попытаться покинуть город, но… Это ненадолго, товарищ подполковник, мы его поймаем, это вопрос времени.
– Времени, говоришь… – Броницкий уже не смотрел как разъяренный тигр. – А ничего, что мне уже из горкома звонили, спрашивали, что за бардак творится во вверенном мне городе?
«Скорее всего, ничего», – подумал Некрасов, но не стал озвучивать эту крамольную мысль и сказал:
– Мы сделали все, что смогли, Юрий Алексеевич. Всегда есть место случайностям. У семи нянек, как говорится… вот Буба и ушел. Будем исправлять свои ошибки и недочеты. Могу сказать со своей стороны, что мои люди действовали решительно, грамотно… а в чем-то даже творчески.
– Да уж, натворили, – поморщился подполковник. – Слышал уже про вашего парня с гармошкой… Ладно… – Он задумчиво постучал карандашом по столу. – Будешь исправлять свои ошибки и недочеты. Чтобы через два дня принес мне голову Бубы – в противном случае твоя собственная голова отправится на плаху. Ладно, не впадай в дрожь. – Броницкий понял, что перехватил. – Я в фигуральном смысле. Ты толковый малый, Некрасов, не думай, что я тебя не ценю. Но знаешь, что я больше всего ненавижу? Это хвалить своих подчиненных. Так что считай, что ничего не говорил. Люди Бубы – это те черти, что на прошлой неделе взяли лабаз в Сырском переулке?
– Так точно, товарищ подполковник. Угнали грузовик с гречкой – и растворились в параллельном измерении. Убили сторожа, водителя. Машину впоследствии нашли без груза. Бубу, участвовавшего в налете, опознал случайный свидетель – охранник с заводской проходной, что напротив лабаза. Он вышел по амнистии – видимо, пересекались на зоне, но, в отличие от бандита, решил начать честную жизнь. Охранника проверили – нормальный мужик.
– Как узнали, где находится банда?
Андрей помялся и произнес:
– Неприличные вопросы задаете, товарищ подполковник… Ну, так это самое, Юрий Алексеевич… Работаем с неравнодушными гражданами, желающими бескорыстно помочь расследованию…
– Ой, ладно, мне только не заливай, – раздраженно отмахнулся Броницкий. – Работают они с неравнодушными гражданами… Признайся, мелкого урку подцепили на незначительном грешке и теперь он вам таскает полезную информацию? Ладно, Некрасов, в твои годы я тоже сопротивлялся, когда начальство пыталось вытянуть из меня имя информатора. Святое это, да, Некрасов? Напомни, кстати, сколько тебе лет?
– Тридцать семь, товарищ подполковник.
– Хм, вроде и не мальчик… То есть имя источника называть отказываешься?
– Какого источника, товарищ подполковник?
– Ой, иди отсюда! – отмахнулся Броницкий. – Ступай и без победы не возвращайся. Помни, что время, как всегда, играет не на нас…
В отделе уголовного розыска этажом ниже было тягостно и грустно. Духота усилилась – открывалась только форточка. Открыть задубевшую раму было невозможно – разве только выбить. Окна, в отличие от кабинета Броницкого, выходили на задний двор – на тополя и полное запустение. Считалось, что оперов ничто не должно отвлекать от работы – в том числе вид из окна. Что-то писал каллиграфическим почерком капитан Ветлужный Савелий Петрович, морщинистый очкарик, перешагнувший пенсионный возраст. На пенсию он не уходил, держался всеми зубами за свое место. Начальство, ввиду отчаянного кадрового голода, не спешило его увольнять. До войны это был толковый оперативник – полный сил, умеющий стрелять, работать кулаками. Теперь от Савелия Петровича остался только опыт, который он в меру возможностей передавал последователям. На задания почти не ездил, в основном сидел в отделе, занимался бумажной работой. Хоть что-то – на него сгружали всю текущую отчетность.
– С возвращением, Андрей Николаевич, – поприветствовал он начальника и снова погрузился в писанину.
Андрей сел за свой стол, мрачно оглядел подчиненных. Устраивать разнос особо не хотелось – люди работали как могли, тащили на себе непосильный воз. Подняла голову из-за стола Светлана Каретникова.
