Не только стиль, но и то, как именно разворачивается конфликт, зависит от группового консенсуса. Есть стремление допускать конфликт лишь в безопасных границах, но что именно следует считать «безопасным» — вопрос спорный. Фасилитаторы должны быть открыты гневу и отчаянию, но они должны слушать и тех, кто боится гнева и чувствует, что не способен защититься от него. Иметь дело с гневом, насилием, страхом и конфликтом не всегда просто; некоторые считают все это хаосом, другие — своим домом.
Когда возникает угроза насилия, работа фасилитаторов требует дополнительных навыков. Поэтому легко понять, что работа с миром, будучи сплавом политологии, психологии и социологии, является, быть может, последней общественной наукой, которую следует систематически развивать.
Тем не менее приобретение навыков мировой работы является самой легкой ценой, которую можно заплатить за свободу. Лучшее место для того, чтобы начать обучение, — это ближайший к вам конфликт. Сядьте в огне групповых раздоров и возьмите на себя всю ответственность за их исход.
Людям, желающим научиться терпимости к конфликту, будет полезно обратиться к опыту встречи в Комптоне и к примерам предприятий, переживающих финансовый кризис. Как только служащие открыто высказывали свой гнев, чувства, переживаемые начальниками, приходили в движение, во всех присутствующих возрождалась надежда, в результате чего с молниеносной быстротой бывало достигнуто общее согласие в отношении необходимых организационных перемен. Сходным образом, когда воспитательница из Комптона прорвалась сквозь свое отчаяние и высказала собственную правду, у всей группы появилась надежда на то, что каждый отдельный человек может добиться того же.
Работа посредством конфликта способна реализовать новый, лучший мир, где почитаются различия. Такая работа заставляет нас поверить в возможность общественных перемен. Туземцы во всем мире давно знают, что сообщество и изменение священны. Способствовать этому грандиозному групповому процессу — задача и привилегия каждого из нас. Эта работа может оказаться пугающей, но она же способна приносить и глубочайшую радость.
II. Группы: невероятные учителя
Многие боятся сделать шаг вперед и начать работу фасилитатора в группах. Есть вполне веские причины для страха перед группами — их потенциальная сила чудовищна. Группа легко может вызвать в фасилитаторе ощущение, что его подавляют, судят, позорят.
Страх перед конфликтом — одна из причин того, что правительства все еще демонстрируют столь мало терпимости к инакомыслию, гневу и протесту. Люди вынуждены прибегать к бунту, гражданскому неповиновению и революциям, добиваясь, чтобы их выслушали, и стремясь к общественным переменам. Политические лидеры, боящиеся стать объектом нападения, бессознательно пресекают насилие и подавляют разгневанных людей.
До того как приступить к преображению конфликтного сообщества, мы должны сами уметь уцелеть в нем. Для превращения нас в старейшин, способных сидеть в огне, необходима особая внутренняя работа. Без такого превращения мы будем продолжать подавлять собственное осознавание групповых разногласий и увековечивать раздоры этого мира.
Недавно мы с моей подругой Эми работали фасилитаторами на встрече в США, где всплыли проблемы взаимоотношений между черными и белыми лесбиянками. Взаимодействие между женщинами было весьма бурным, однако женская гибкость привела к эмоциональному и трогательному разрешению. Почти все присутствующие испытали облегчение.
К моему удивлению, со своего места внезапно поднялся белый мужчина, который заявил, что он очень огорчен тем, что я позволил обсуждение разногласий между женщинами. По его словам, не следовало допускать столь бурного способа разрешения конфликта.
— Почему вообще нужна была такая явная конфронтация? — спросил он.
Он трясся всем телом, набираясь храбрости, чтобы заявить, что он и его жена вращались «в лучших кругах в США и Европе». Они учились у великих гуру и у известных международных лидеров, но ни в одной группе прежде не сталкивались с таким проявлением страстей.
Я понял, что открытое отношение женщин к напряженности между ними нанесло ущерб его миру. Он злился на нас с Эми, потому что мы не воссоздали из обломков его мир со всеми его культурными нормами. Его огорчало, что вообще была затронута тема гомосексуализма. То, что женщины говорили обо всем открытым текстом, лишь подливало масла в огонь. Его удручала необходимость обсуждать проблемы, которые он не считал своими.
Вместо того чтобы перебить его, сказать что-то в свою защиту или обрушиться на него с упреками за нечувствительность к предмету обсуждения, я внимательно выслушал его критические замечания, стараясь понять все, что он говорит. В конце-то концов, если я не могу понять его, то как я могу настаивать на том, чтобы он понял других?
Когда он закончил, я сказал, что не согласен с его взглядами, но благодарен ему за то, что он поделился ими. Я заверил его, что искренне рад тому, что он высказался. Нам нужна и его точка зрения. В будущем, сказал я, я постараюсь лучше осознавать те интересы, которые он представляет.
Ему было приятно такое проявление моего внимания. Он гордо заявил, что наконец-то услышан и его голос.
Некоторые участницы встречи выразили свое несогласие с ним, назвав его типичным белым мужчиной. Других заинтересовала продемонстрированная мною открытость к ценностям мейнстрима. Их обрадовала возможность свободного обмена различными мнениями. Все приняли участие в оживленном диалоге, и день завершился небывалой открытостью к бурным обсуждениям.
Но сам я пребывал далеко не в счастливом расположении духа. Домой я пришел удрученным и задетым, долго сидел в кресле, свесив голову. В прошлом мне приходилось не раз быть объектом подобной критики в группах, но в этот раз что-то меня особенно огорчило, и я не мог определить, что именно. Я попросил Эми помочь мне разобраться в своих переживаниях. Не подавил ли я в себе гнев на этого мужчину за его оскорбительное отношение к женщинам? Я, конечно, знал, что его взгляды действительно вызывают у меня досаду, но было еще что-то. Эми предложила следующую внутреннюю работу.
Упражнение по внутренней работе для выяснения настроенийЭми сказала:
— Вообрази трудную ситуацию. Это может быть любая сцена, вызывающая у тебя тягостные чувства. Попытайся разглядеть себя в этом состоянии как можно подробнее.
Я нарисовал в своем воображении ситуацию, в которой тот человек стал меня критиковать.
— Взгляни теперь на ту часть твоего тела, которая вызывает у тебя особый интерес, — предложила Эми.
Я увидел со стороны, как я сижу в удрученном состоянии, и заметил, что голова моя свисает слишком низко. Я сконцентрировался на ней.
— Будь терпелив. Попытайся разглядеть что-то новое в этой области своего тела, что-то, чего раньше ты не замечал. Это может занять пару минут.
К своему удивлению, я увидел в воображении, что надо мной нависла гильотина, вроде тех, которыми отрубали головы людям в Европе несколько веков назад.
— Предоставь этому новому развернуть свою историю, — сказала Эми.
Я застыл на месте. Сначала мне не удавалось что-либо разглядеть, но затем я увидел опускающееся лезвие. В своем воображении я был обезглавлен за то, что был общественным активистом, выступавшим на стороне демократии против монархии.
Кто же, однако, отрубил мне голову? Это был не король, а великий дух. Мне показалось, что сценарий сюжета становится весьма причудливым. История продолжала разворачиваться. Я увидел себя переродившимся в новом теле. Теперь действие в моей фантазии происходило не в Европе несколько веков назад, а во время американской революции. У меня была новая личность. Я опять был общественным активистом, но намного старше, и теперь я больше не выступал на стороне угнетенных. Я видел всех — и угнетенных, и угнетателей — своими детьми.
Внезапно я понял свои чувства. Человек, который критиковал меня в этот день, связал меня с моей собственной досадой, вызванной своей односторонностью. Некая очень глубокая моя часть желала отрезать мне голову — иными словами, поменять мой ум. Я бессознательно злился на себя за то, что настолько отождествлялся с позицией угнетенных, что уже не мог сопереживать никому другому. Корни этой проблемы уходили далеко в прошлое, в мою личную историю, когда я сам находился в позиции социально угнетенного.
Поняв это, я почувствовал, что хочу стать настолько большим, чтобы у меня не было никакой необходимости сопротивляться представителям мейнстрима. Мне хотелось видеть всех людей, включая критиковавшего меня мужчину, своими собственными детьми.
