след, от которого не было спасения.
Я вылетел из грузовика, дверца сорвалась с петель и отлетела в сторону, но я её даже не заметил. Туман обволакивал меня плотной, удушливой завесой, и сирена открытой двери, разрывающая воздух, звучала как предупреждение о том, что я был уже не человеком, а чем-то гораздо опаснее.
Постепенно, словно сцена проявлялась в химическом растворе, передо мной возникло место аварии. Чёрный седан был наполовину в кювете, глубоко вдавленный в ствол дерева, и двери со стороны водителя и пассажира распахнуты так широко, будто машины пыталась кричать вместе с ней.
Никого внутри.
— Сэм! — вырвалось из меня, и я почувствовал, будто этот крик разрывает лёгкие.
— Роман!
Я застыл лишь на долю секунды, а потом рванулся на звук, как будто этот голос был единственной ниточкой, ещё удерживающей меня в мире живых. Я двигался почти вслепую, но мне не нужно было видеть — я чувствовал её присутствие, как чувствуют звери запах крови, и эта примитивная, болезненная тяга вела меня куда точнее, чем зрение.
Из тумана возникла рука. Затем — очертания головы, плеч, тела. И моё сердце, которое до этого билось в бешеном ритме, вдруг застыло на мгновение, будто пытаясь осознать то, что я видел перед собой.
Он.
Лукас.
Коннор.
Брат по крови, но чужой по всему остальному.
Человек, чьё лицо было зеркальным отражением моего собственного — отражением, искажённым и обесцвеченным, будто кто-то повторил мою копию, но залил её грязью, ложью и безумием. Теперь я понял, почему охранники приняли меня за него. Мы оба были вырезаны из одной генетической ошибки, из одного проклятия, из одной крови, которая принесла слишком много боли всем, кто хоть раз встал на нашем пути.
И он сидел на ней. Его колени вдавливали её в грязь, его руки сжимали её тело, её платье было изуродовано землёй, копотью и страхом. Она извивалась под ним, боролась, старалась вырваться — но он подавлял её весом, как палач, который получает удовольствие от медленных, мучительных движений.
Что-то медленно, холодно и окончательно сломалось во мне. И в эту секунду я понял, что по-настоящему стал собой. Не мужчиной, не агентом, не сыном — а существом, созданным лишь для одного: уничтожить всё, что угрожает ей. Охранять её. Вернуть её к себе. Сделать всё, чтобы она никогда больше не оказалась в чужих руках.
Мир вокруг перестал существовать. Остались только её дыхание, её страх, её жизнь, которую этот ублюдок пытался забрать, и моя неумолимая решимость сорвать ему голову за то, что он посмел к ней прикоснуться.
Он разрушил мою мать. Раскрошил моё прошлое. Уничтожил сотни жизней. Мучил, продавал, ломал — и всё это я мог бы ещё как-то заставить себя вынести.
Но то, что он сейчас делал с ней…
Это было тем пределом, за которым я переставал быть человеком.
И именно в этот миг я понял, что нет той тьмы, куда я не зайду ради неё. Нет той крови, которую я не пролью. Нет той части себя, которую я не уничтожу, если это даст ей шанс вздохнуть.
Потому что она — моя, даже если однажды передумает.
Потому что она — смысл, за который я готов выжечь весь мир.
Потому что я был создан, чтобы защищать её, обладать ею, а тот, кто посмеет её ранить, должен исчезнуть из жизни, из памяти, из самой истории.
И Коннор Кассан только что сам подписал себе приговор.
52
СЭМ
Я перестала ощущать пальцы Коннора на своём горле в тот момент, когда внутри меня что-то треснуло, словно порвалась тонкая, последняя связь с реальностью. Сначала исчезло чувство жжения, что выедало мне грудь и заставляло лёгкие судорожно вздрагивать, требуя воздуха, которого я больше не могла вдохнуть. Затем ушёл звук собственного сердца, ударяющегося о рёбра в отчаянном, рваном ритме, а вместе с ним растворилось и тяжёлое, хриплое дыхание того, кто удерживал меня между жизнью и смертью. Мир сжался до туманной пустоты, в которой плясали россыпью чёрные точки, красиво, почти завораживающе, как если бы сама ночь медленно опускалась мне на глаза.
Но сквозь эту распадающуюся темноту, будто сквозь рваную завесу сна, я увидела его. Романа. Его силуэт, массивный, почти нечеловеческий, прорезал туман, как если бы он шёл не по земле, а выходил из самой глубины тьмы, раздвигая её своим присутствием. Он двигался так, будто бесконечное пространство между нами резало ему кожу, будто каждая секунда, в которую я была вне его рук, причиняла ему звериную боль, и эта боль толкала его вперёд быстрее любого дыхания, быстрее любого удара сердца.
Он пришёл за мной.
Я попыталась крикнуть ему, открыть рот и позвать, вытолкнуть из себя хоть звук, но изнутри вышла лишь беспомощная пустота. Пальцы тянулись к нему, но кожа ничего не чувствовала, как будто моё тело стало оболочкой, не способной откликнуться на собственное желание жить. Ноги пытались двинуться, но, словно вплавленные в землю, не подчинялись мне вовсе. Мне казалось, что если я не дотянусь до него сейчас, если не успею ощутить хотя бы тепло его кожи, то просто исчезну в этом тумане, стану частью его вязкой серой пустоты.
Я увидела вспышки света, резкие и яркие, словно кто-то разбивал передо мной звёзды. Услышала его голос — глубокий, тяжёлый, проникающий под кожу, как стук огромного сердца, — но мозг, погружённый в собственный мрак, не мог ни собрать слова, ни понять смысл. Затем всё рухнуло снова, и мир стал чёрным, как закрытая ладонь.
Резкая, болезненная дрожь пронзила моё тело. Кожа на шее разорвалась под моими собственными ногтями, когда кто-то — я знала, что это Роман — сорвал Коннора с меня с яростью настолько необузданной, что воздух стал вибрировать. Я втянула воздух так резко, что мне показалось, будто грудь разорвалась изнутри. Поджав колени, я перевернулась на бок, пытаясь спрятать себя в маленькое дрожащее пространство, чтобы хоть как-то выжить в этом хаосе.
В нескольких футах от меня двое рухнули на землю, и сразу началась схватка, лишённая границ, лишённая правил, лишённая всего человеческого. Я слышала тяжёлый хруст ударов, виделась кровь, превращающая грязь в тёмную вязкую смесь, их дыхание, смешивающееся с туманом, словно буря пыталась вырваться наружу из двух человеческих тел. Они не дрались. Они уничтожали друг друга.
Я силой заставила себя подняться, чувствуя, как в горле пульсирует огонь, который разливается по груди, будто кто-то вдавил мне внутрь раскалённый
