он заснул в моих объятиях.
Осторожно, чтобы не сделать больно и не разбудить, смещаюсь на подушки вместе с ним. Удобно укладываюсь, и, под звуки его ровного размеренного дыхания, тоже постепенно засыпаю.
Глава 22
София
Почти трое суток мы с Егором проводим у него дома. Дни становятся рутиной: сон, приём лекарств, перевязка и минимальные гигиенические процедуры, от помощи в которых Морозов категорически отказался.
И только к концу третьего дня рана, наконец, сменила цвет с багрового на красно-розовый. Воспаление утихло, прихватив с собой лихорадочное состояние Егора, и я мысленно выдохнула от облегчения.
Но по-настоящему расслабилась лишь в тот момент, когда в наши короткие диалоги вернулись циничные шуточки, а движения парня стали более естественными и уверенными.
К той ночи, когда Егор открыл мне душу, мы ни разу не возвращались. Не сговариваясь, решили не обсуждать произошедшее. Вот только неловкость, оставшаяся после первого пробуждения в объятиях друг друга, осталась.
Всё произошло скомкано. Сумбурно. Я проснулась первой. Егор, словно чувствуя моё пробуждение — следом. Никто из нас не отстранялся первым. Было так уютно и хорошо… Тепло на сердце.
Я дома, — вот что я ощущала.
А потом мы проснулись. Дрёма спала, а вместе с ней вернулась реальность.
К своему стыду, я позорно сбежала в ванную. Егор не хотел отпускать меня. Удерживал в объятиях, поглаживая спину с лёгким нажимом. Намекая. Вот только я так сильно паниковала, что не могла думать ни о чём другом, кроме как сбежать от своих чувств.
От него.
А потом уже было поздно. Я вернулась, готовая всё обсудить, но Морозова уже мучили боль и возобновившаяся лихорадка. И стало как-то не до этого.
Но я до сих пор не могу вытравить из памяти момент нашей близости, как бы ни пыталась. Как бы ни уговаривала себя. Сколько бы аргументов и доводов ни приводила…
Что мы не пара. Что он — мажор, а я сирота с испорченной жизнью. Что у нас договор. Что всё не по-настоящему. Что мои чувства — это всего лишь нарастающая привязанность к тому, кто был ко мне добр. Что мы оба просто заигрались и потеряли ту грань между правдой и ложью.
Вот только всё это было бесполезно. Доводы разума проигрывали сердцу и жгучим, зарождающимся чувствам в груди. Желанию поверить во что-то искреннее между нами. В то, что никак не касается контракта. В то, о чём я столько раз читала в книгах.
И, наверное, я бы поддалась своим чувствам. Утонула в них. Если бы не Егор.
Причины, почему Морозов избегает этого разговора и ведёт себя отстранённо, понятны. Он жалеет, что открыл душу. Для него это слабость. Непростительная, непозволительная глупость. Ошибка, которую хочется стереть. И если бы он мог, то заставил меня забыть обо всём. Я уверена.
Осознание этого останавливает меня. Остужает голову, как ушат ледяной воды.
И в какой-то степени я даже благодарна Егору за то, что из нас двоих хотя бы он может мыслить трезво и оставаться благоразумным в данной ситуации.
Задумавшись, обжигаю палец о турку на плите. Шиплю, и прикладываю пылающую подушечку к мочке уха.
— Да что со мной такое?! — возмущаюсь вслух.
Особняк огромный. Егор сейчас в спальне. Если кто и мог услышать, как я разговариваю сама с собой, так это роза. Я срезала её с клумбы сегодня утром и поставила в первую попавшуюся на глаза вазу, чтобы не чокнуться от тоски и уныния.
В этой мрачной обители цветок смотрится неуместно. Как живое среди мёртвого. Но именно роза придаёт хоть немного красок и, главное, жизни «каменному» дому. Точнее — столовой. Почему-то только здесь я чувствую себя более-менее уютно, а не как в холодном подземном замке.
Я возвращаюсь к варке кофе, с которым зачастила в последние дни. Телефон на всякий случай лежит на кухонной столешнице рядом с вазой. И тут раздаётся вибрация.
Выключив плиту, процеживаю кофе через сито. Ставлю турку обратно, беру чашку с кофе и иду к телефону.
Егор проголодался?
С этими мыслями снимаю блок с экрана. Но сообщение пришло не от Егора.
Я уже видела этот незнакомый номер раньше. Я знаю, кто так пишет.
И от того, что я успеваю прочитать, кровь стынет в жилах.
«Как твоя новая жизнь, зайка? Нравится сосать мажору за деньги? Нравится прыгать на чужом члене и получать за это огромные бабки? Думаю, да. Ты уже втянулась. К хорошему быстро привыкаешь. Но ты кое о чём забыла, Сонечка. Обо мне.»
Я будто снова оказываюсь в подвале наедине с Антоном. Но, в отличие от мерзких флешбеков, страх и первобытный ужас, что меня захлёстывают — реальные.
«Нехорошо так поступать с тем, кто вытащил тебя из грязи и не дал загнуться в подворотне от голода или сторчаться. Нужно быть благодарной, зайка. Долги надо возвращать. А твой долг передо мной не только материальный, но и духовный. Ты мне должна, София.»
Мир сужается до размеров экрана. Меня бьёт крупная дрожь.
А всё потому, что я даже не могу отрицать написанное.
Когда я сбежала из детдома, именно он помог с липовыми документами, чтобы меня не упекли обратно. Он помог с крышей над головой. Он же занял денег и помог найти работу.
Антон хорошо знал моих родителей. Говорил, что они даже дружили. В чём я теперь, конечно, сомневаюсь, но тогда я была доверчивой идиоткой. Цеплялась за любую соломинку, лишь бы не возвращаться в детдом. Лишь бы обрести свободу, которую я так желала.
Я торопилась взять ответственность за свою жизнь. Стать самостоятельной.
Это меня и сгубило.
Это и привело меня к нему.
Со временем к родительскому долгу, оставшемуся после их смерти, добавился и мой личный. Сначала мне казалось, что я справлюсь. Что выплачу всё. Но долги росли, сумма становилась неподъёмной. Моя жизнь превращалась в ещё больший ад.
А потом я узнала, что Антон просто ждал моего восемнадцатилетия, чтобы…
Чтобы я выплатила долг собой.
Сначала ему лично. А потом — интимной связью с теми мужчинами, на которых он покажет пальцем.
Я набираю полную грудь воздуха. Глаза возвращаются к сообщению, и с губ срывается судорожный выдох.
«Кстати, о твоём раненом мажорчике. Если не хочешь, чтобы я благородно избавил его от мучений, жду тебя сегодня в 18:00 в кафе «Орион». Только тебя, зайка. Никаких хвостов, иначе твоему Егорке не поздоровится. И не заставляй меня ждать. Ты же знаешь, как сильно я это
