договор».
Но силы вдруг разом покидают меня. И даже простые перепалки кажутся непосильным грузом.
А ведь Егору ещё хуже…
Как он до сих пор держится?
Я хмуро изучаю парня. Но вопреки словам и натянутой ухмылке в необъятной синеве его глаз нет привычного вызова или насмешки. Там лишь бесконечная усталость и боль.
Оставить Егора в таком состоянии одного будет слишком жестоко.
Особенно после того, как он заслонил меня собой…
— Чёрт с тобой, ладно! — набрав полную грудь воздуха, выпаливаю я. А новая, незнакомая мне София ликует где-то глубоко внутри.
Похоже, раздвоение личности заразно.
Ну, а чего ты хотела? С кем поведёшься…
— Я останусь, но только чтобы подать воды, если что, — добавляю поспешно.
Он лукаво щурится и понятливо кивает:
— Безусловно, — в уголках его губ, наконец, появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку.
Настоящую.
Не язвительную, не холодную, не циничную. Благодарную.
Подойдя к окну, задёргиваю плотные шторы «блэкаут» и комната погружается в полумрак. Иду к противоположной стороне кровати, чувствуя, как сердце пытается выпрыгнуть из груди.
Почему такой простой жест — лечь рядом — кажется куда более интимным, чем то, чем мы занимались в небольшой комнатушке Аида?
Чёрт возьми, София, это глупо и нелепо!
Ведёшь себя, как кисейная барышня из любовных романов!
Обойдя кровать, устраиваюсь на самом краю, стараясь занять как можно меньше места. Поворачиваюсь к Егору спиной и каждый, даже едва слышный, звук в комнате становится оглушительным. Позвоночник зудит от ощущения чужого присутствия. Дыхание парня неровное и тяжёлое.
Он не спит.
И буквально через секунду, словно в подтверждение моим мыслям, Егор начинает ёрзать.
Органы скручиваются в узел. Я резко зажмуриваю глаза. Превращаюсь в натянутую струну. В оголённый нерв. Замираю, чего-то ожидая.
Егор осторожно, будто боясь спугнуть, протягивает руку. Но его пальцы так не касаются меня. Они останавливаются в сантиметре от моей спины. Я чувствую исходящее от них тепло, внутренне сжимаясь. Испытывая трепет, похожий на тех самых бабочек, о которых пишут в любовных романах.
— Сонь, — моё имя срывается с его губ хриплым интимным шёпотом. — Спасибо, что осталась.
И вроде бы такие простые слова, но благодарность далась Егору непросто. Он буквально выдавил её из себя, содрав с души очередной слой брони.
Я не поворачиваюсь. Не могу пересилить себя. Боюсь увидеть его лицо и…
Что «и»? Чего я так боюсь?
Неужели я..?
Кивок выходит резким. Шумно сглотнув, зачем-то перевожу тему:
— Ты так и не рассказал… про шрамы, — тихо произношу я, разглядывая узоры декоративной штукатурки на стене.
И всё же прав был Егор, любопытство — моя слабость.
Когда-нибудь оно точно меня погубит.
За спиной слышится вздох. Близость чужого тепла исчезает. По обнажённым участкам кожи проносится холодок.
Он же появляется и в голосе Егора:
— В тот день мама рисовала. Пыталась. А потом у неё случился приступ. Она не смогла сделать вдох. — Говорит так, словно рубит топором. — Я звонил всем подряд: в скорую, отцу, бабке с дедом. Но отец был в командировке и не отвечал, о родителях отца и говорить не стоит, а скорая… скорая застряла в пробке. Диспетчер сказал, что ожидание может занять больше часа.
Он ненадолго замолкает и в образовавшейся тишине я почти слышу отчаянный стук сердца того шестнадцатилетнего мальчика.
Не выдержав, оборачиваюсь, испытывая болезненную потребность видеть Егора.
Тени окутали его. Поглотили, сделав похожим на мрачную статую.
— Она умирала на моих руках, — его голос становится глухим и сдавленным. — Но я… не смог. Не смог просто смотреть. Выбежал на улицу. Оттуда — в гараж. Сел на этот чёртов «Харлей». Отец всегда оставлял ключ в замке зажигания, и это чуть не стало его роковой ошибкой. Очередной.
Правая рука Егора непроизвольно сжимается в кулак. Он стискивает челюсть с такой силой, что каждая чёрточка его лица неестественно заостряется.
— Я думал, что если объеду пробку по встречке, то успею добраться до скорой. Успею привезти врача…
Его речь обрывается.
Я до крови закусываю щёку изнутри. Во рту разливается металлический привкус железа. Слёзы душат меня. Одна из них одиноко скатывается по щеке, оставляя влажную дорожку.
Это настолько горько, что я не могу подобрать ни слова. Всё кажется неуместным лицемерием.
— Я не справился с управлением и на первом же повороте въехал в чью-то тачку. Эти шрамы… как вечное напоминание, что я подвёл её. Я должен был остаться, быть с ней рядом в последние минуты. Должен был…
Голос Егора срывается, и я впервые вижу этого холодного, сильного мужчину таким убитым и раздавленным. По его лицу проходит судорога. Грудная клетка ходит ходуном. Он задыхается, пытаясь подавить боль, рвущуюся наружу. Пытаясь взять себя в руки.
Я не раздумываю ни секунды. Сажусь на кровати и максимально осторожно притягиваю Егора к себе в объятия. Обнимаю так, чтобы спрятать от всего того, что разрывает его изнутри в клочья.
Он вздрагивает от неожиданности, но не отстраняется. Наоборот, хватается за меня здоровой рукой крепко-крепко, будто мои объятия — единственное, что удерживает его от падения в пропасть. Вжимается лбом в моё плечо так отчаянно, словно тот трагический день не отпускал его ни на минуту.
Словно он до сих пор горит в этом аду.
— Это не твоя вина, слышишь? — шепчу я. Слёзы градом катятся по моим щекам. — Ты сделал всё, что мог. Даже больше, чем мог сделать шестнадцатилетний подросток, — утешающе глажу его по волосам.
Егор поднимает голову. Впивается в меня взглядом. Его глаза сухие, но в них — бездонная боль.
— Если бы я остался с ней…
— Ты был ребёнком, Егор. И это не твоя вина, — твёрдо повторяю я. — Ты. Не. Виноват.
Я держу его. Такого сильного и в то же время уязвимого. Его пальцы впиваются в мою спину отчаянно, как будто он боится, что я могу уйти, видя его таким. Что оставлю одного в беспроглядной темноте души. Но я лишь неистово повторяю из раза в раз, что он ни в чём не виноват. И его дыхание постепенно выравнивается.
Мои слёзы высыхают. И я буквально кожей ощущаю, как между нами ломается невидимая стена. Ломается, чтобы собраться в нечто совсем иное.
Что-то изменилось между нами сегодня. Окончательно и бесповоротно.
Я увидела не циничного мажора, не Аида, привыкшего носить маску, а Егора Морозова. Настоящего. Одинокого. Обычного человека со своими душевными ранами.
Маски сорваны. И как прежде между нами уже не будет никогда.
В какой момент всё стало так сложно?
Через некоторое время хватка Егора ослабевает, и я с удивлением понимаю —
