провалившись в воспоминания.
— Сказала, что хочет дописать картину и настойчиво выпроваживала меня потусоваться с друзьями, чтобы я «не тух дома», — цитирует маму, и его губы посещает призрачная тень улыбки. — Но я никуда не пошёл.
— Она была больна? — не могу не спросить.
Кивок.
— Болезнь Шарко-Мари-Тута. Заболевание — не редкость, но ты вряд ли слышала о нём. Оно передаётся по наследству и проявляется мышечной слабостью, со временем прогрессируя до полного отсутствия движений в конечностях, — отвечает сухо, фактами. — Сначала болезнь затрагивает только ноги, но потом переходит и на руки.
В носу начинает першить, а на глаза набегают слёзы, когда до меня доходит весь ужас того, что происходило с матерью Егора. Она не просто была больна, нет. Она медленно угасала, теряя возможность заниматься тем, что любила. Чем жила.
Как раненая птица, которая больше никогда не сможет летать…
— Само заболевание не смертельно, но у мамы была редкая мутация, — продолжает он. — Осложнение, которое влияет не только на мышцы рук и ног, но и на диафрагму. И об этом, как и о самой болезни, мы узнали не сразу.
Плотные шторы, которые я забыла задёрнуть, пропускают дневной свет в комнату. Он падает на руки Егора, и я вдруг замечаю, как его пальцы мелко подрагивают. Заметив мой взгляд, Морозов мрачнеет и сжимает кулаки.
Вот только сделать это больной рукой у него не выходит.
Пытаясь стерпеть боль, последовавшую за этим движением, парень шипит. Матерится, проклиная всё на свете. Но в особенности достаётся тем, кто нас преследовал. От ругательств, которыми Егор кроет их, уши сворачиваются в трубочку.
Просто сидеть и смотреть на мучения Морозова невыносимо. И, судорожно перебирая в голове варианты того, чем же я могу ему помочь прямо сейчас, вдруг вспоминаю:
Лекарства! Я совсем забыла про лекарства!
Прав Егор, хреновая из меня медсестра…
Вскочив с кровати, бросаюсь к аптечке.
Врач сказал, что Морозову нужно принимать антибиотики, обезболивающее и жаропонижающее. А я даже не знаю сколько времени прошлого с того момента, как я заснула в последний раз.
Подняв голову, смотрю на часы.
Без двадцати три.
По ощущениям я поспала всего ничего, а на деле почти полноценный восьмичасовой сон выходит.
Продолжив рыться в аптечке, нахожу нужные лекарства. Сразу вынимаю таблетки из блистера и несу Егору.
— Что это? — косится на меня подозрительно.
От резкого прилива злости аж в жар бросает.
— Травануть тебя решила, чтобы не мучился!
Что за внезапная подозрительность?!
— Язвить не обязательно, — морщится.
— Вопросы глупые не задавай и надобность в язвительности отпадёт сама собой, — поджимаю губы, протягивая таблетки на ладони. — Пей!
Егор неохотно берёт лекарства здоровой рукой. По его лицу видно, как сильно он мне «доверяет» не только в этом вопросе, но и в принципе.
Я упрямо скрещиваю руки на груди.
— Пей, говорю!
Вот же вредный мужик!
Налив воды в стакан, жду, пока Морозов положит таблетки в рот, и только потом даю запить.
— Ты всегда такой?
— Какой? — безрадостно уточняет он, явно жалея, что вообще попросил меня остаться.
— Вредный, как женщина с плохим характером.
— Я не вредный, а практичный.
— Ну-ну, утешай себя.
— Мало ли что ты могла мне подсунуть.
— Да не собираюсь я тебя травить, угомонись! — не выдерживаю, повышая голос.
— Намеренно — нет, а вот перепутать лекарства — вполне себе, — делает морду кирпичом. — Врач оставил назначения?
Грудь топит негодование такой силы, что глаз начинает дёргаться.
— Вот какого ты обо мне мнения, да?
Егор снова морщится и вздыхает, словно шаолиньский монах — чисто мужской жест, когда женщина якобы начинает «долбить мозги».
— Дело не в твоих умственных способностях, София, — неожиданно переходит на официальный тон. — Я предпочитаю по возможности контролировать всё, что могу. Доверяй, но проверяй, понимаешь?
Ещё и по имени назвал.
— Нет. Не понимаю. Неужели нельзя хоть немного расслабиться и довериться тому, кто искренне пытается тебе помочь?
На какое-то время воцаряется тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием.
— Прости, — в конце концов, устало выдыхает Егор. И, прикрыв глаза, трёт веки большим и указательным пальцами. — Я… не привык к чужому альтруизму.
— У тебя разве никогда не было друзей? — удивлённо вскидываю брови.
— У меня есть друзья. Но я не хочу и не буду втягивать их в своё личное дерьмо, — категорично заявляет этот упрямый осёл. — У Ника своих проблем с родителями дохрена и больше, а Олег сейчас вообще на другом конце страны.
Ну, хоть это радует. Я думала, у Егора вообще нет друзей. Близких. С его-то характером — даже не удивилась бы. А знакомые есть у всех. Такие «друзья» не в счёт.
Вскинув брови, осуждающе качаю головой и сажусь обратно на кровать. За всеми перепалками наш разговор о смерти матери Егора и причине появления шрамов на рёбрах как-то сам собой сошёл на «нет». Момент упущен.
А поднимать тему самой…
Нет. Насильно лезть в душу я не стану.
— Я тогда пойду, — выходит слишком неловко, и я чувствую, как щёки становятся пунцовыми.
Егор принял лекарства и, наверняка, продолжит спать. Оставаться в его комнате и дальше не имеет смысла. Я лучше буду периодически заглядывать, и проверять, как он.
— Куда? — протестует неожиданно. — Ирина, конечно, следит за особняком в моё отсутствие, но она здесь не каждый день. Да и в экстренных случаях охрана никого не пускает в дом. Приготовить тебе гостевую спальню прямо сейчас некому.
— Найду, где прилечь. Тоже мне, нашел, о чём беспокоиться, — фыркаю. — Я умудрялась заснуть в таких условиях, что тебе и не снились, — вырывается против воли.
Морозов тут же мрачнеет. На его лице появляется выражение, не поддающееся описанию. Это и злость, и сожаление, и вина, и досада.
И… стыд?
— Именно поэтому ты будешь спать здесь. Рядом со мной, — отрезает он, кивая на постель.
Рядом с ним?
Мозг услужливо подкидывает воспоминания о том, что было между нами на треке, и огромная кровать вдруг начинает казаться слишком узкой для нас двоих.
Ну уж нет!
Даже несмотря на то, что Морозов ранен, он всё равно источает опасность. Инстинкт самосохранения, женская интуиция — называйте, как хотите. Но внутри всё содрогается и трепещет одновременно, стоит просто представить, что мы лежим в одной постели.
Попавший в капкан хищник лишается возможности передвижения, но не зубов. Ослабишь бдительность, и он цапнет тебя в любой момент.
Чтобы скрыть смущение, бурчу первое, что приходит в голову:
— Я тебе не Кербер.
— Это точно. С ним намного проще договориться, — хмыкает Егор.
Я собираюсь ответить что-то вроде:
«Вот с ним бы тогда и подписывал
