происходит ещё быстрее. Крот и его напарник действуют, как слаженный механизм. Словно они каждый день вот так вот вытаскивают раненных людей из машин и вообще подрабатывают в службе спасения.
Егора относят в спальню и укладывают на кровать. А уже через несколько минут приезжает врач — мужчина с умными, но уставшими глазами, возраст которого выдаёт только проседь в висках.
Крот и его напарник исчезают сразу же, как только доктор заходит в спальню Морозова. Статный мужчина в белом халате и с фонендоскопом на шее не задаёт лишних вопросов. Сначала придирчиво осматривает Морозова и только после принимается за работу.
Я стою в дверях, беспомощно наблюдая за тем, как врач обрабатывает рану, извлекает пулю и осколки из плеча, и накладывает швы. Звуки и запахи происходящего заставляют мой желудок сжиматься в спазмах. Вот только в нём, к счастью, пусто.
— Ему очень повезло, пуля не задела ничего важного. Но потеря крови значительная. Возможна инфекция, — говорит врач, не оборачиваясь. — Без анализа крови сложно сказать наверняка. — Закрепляя бинты, он подзывает меня к себе жестом руки. — Пациенту нужен покой, уход, антибиотики и перевязки каждые двенадцать часов. Справитесь?
Оторвавшись от манипуляций, врач поднимает на меня взгляд внимательных, цепких глаз. А я понимаю, что не бросила бы Егора, даже если бы тут в очередь выстроилась толпа желающих заняться перевязками и наблюдением.
— Да, — решительно отвечаю я, хотя на самом деле не так уж и уверена в своих способностях. — Смогу.
Егор спас мне жизнь, не задумываясь.
Я обязана сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь ему.
— Отлично. Я покажу как.
Врач даёт мне краткие инструкции. Я несколько раз пробую перевязать мужчину, тренируясь. И, когда у меня, наконец, получается более-менее сносная конструкция, он ставит Егору капельницу, оставляет аптечку с необходимыми лекарствами и уезжает.
Во всём особняке, если не считать охрану, не остаётся никого, кроме меня и спящего парня. И тут на меня обрушиваются последствия случившегося.
Тело начинает колошматить. Грудь сдавливает так, словно на неё бетонную плиту положили. Я закусываю щёку изнутри до крови, но это не помогает успокоиться.
Едва сдерживая рыдания, чтобы ненароком не потревожить и без того лихорадочный сон Егора, ухожу в ванную. И только там позволяю себе расплакаться. Сильно. Горько. С тихими подвываниями.
Упершись руками в края раковины, умываюсь ледяной водой, но слёзы не прекращают стекать по щекам, застилая взор.
Что это, мать его, такое было?
Егор вёл себя так, будто это случилось не впервые. Его жизни каждый день кто-то угрожает?
Или…
Память услужливо подбрасывает сообщение Антона, о котором я уже успела позабыть.
Или это из-за меня?
Твою ж!
Стянув дрожащими пальцами платье, залезаю в душ и очень долго стою под горячими струями воды, пытаясь отогреться.
И осознать, что моя жизнь превратилась в какой-то криминальный роман с элементами драмы.
Сил на то, чтобы всё обдумать не остаётся. До рези в глазах хочется спать. Каждая мышца ноет. Боль в ноге возвращается и долбит по мне с тройной силой. Словно в отместку за то, что я не последовала рекомендациям терапевта и не осталась дома отдыхать.
Выпив обезболивающее, принимаюсь копаться в шкафу в поисках временной одежды. Например, футболки. Но на полках стопками лежат одни рубашки и брюки.
Говорю же, сноб!
За неимением других вариантов, надеваю одну из рубашек. Какое-то время уходит на то, чтобы найти одеяло. После чего, укутавшись им, я сворачиваюсь в кресле калачиком.
Наступивший рассвет проходит в тревожной дремоте. Кресло стоит рядом с кроватью Егора, и я вскакиваю при каждом его стоне или движении. Даю воду, проверяю температуру. Слежу за капельницей, которая вот-вот должна закончиться.
Парень бредит, бормочет что-то несвязное. Иногда зовёт кого-то и от этого сжимается сердце.
Надменный, циничный Аид вдруг предстаёт передо мной обычным человеком, которому больно и страшно. И которому нужен кто-то рядом.
Борясь с дикой усталостью, в очередной раз вылезаю из своего уютного кокона, чтобы убрать капельницу. Доставать иглу из вены — то ещё удовольствие, но приходится перебороть и это.
Обессиленная, выпотрошенная этим нескончаемым днём и морально и физически, я возвращаюсь в кресло и всё же проваливаюсь в глубокий сон.
Но через несколько минут, а может и часов, показавшихся мне мгновением, резко просыпаюсь от чужого болезненного стона.
Глава 20
Аид
Меня окружает липкая, густая тьма. В ней плавают осколки разрозненных воспоминаний: погоня, звон разбитого стекла, испуганный крик Сони. И боль — острая, раскалённая игла в плече, которая прошивает мучительным огнём всё тело.
Пытаюсь открыть глаза, но веки тяжелые, как будто в них свинца налили. Удаётся лишь слегка приоткрыть их. Сквозь щель вижу размытый контур кровати и знакомые очертания моей спальни. Нос щекочет навязчивый, резкий запах антисептика и… дождя?
Нет. Это не непогода за окном.
Это её запах.
Легкий, приятный, но чужеродный здесь, в моём доме. В привычной для меня пустоте.
Соня…
Соня!
Воспоминания обрушиваются на меня вместе с осознанием, что она может быть ранена. Я поворачиваю голову, ища её, но резкая боль в шее заставляет приглушённо зашипеть и на мгновение прикрыть глаза.
На этот раз действую осторожнее. И наградой становится прекрасное видение — девушка, умостившаяся в кресле у моей кровати. Невредимая и, по всей видимости, недавно вышедшая из душа.
Одетая в одну из моих рубашек, Соня спит, поджав под себя ноги и скрестив руки на груди. Её голова склонилась на бок, слегка влажные белые волосы спадают на щёку. В приглушённом свете ночника она кажется хрупкой, почти нереальной.
Милый, маленький призрак в моём проклятом замке.
Что ты здесь делаешь? — мысль звучит зло и устало. — Уходи.
Пока не стало хуже.
Пока я не начал нуждаться в этом.
В тебе.
Пытаюсь приподняться на локте, чтобы дотянуться до воды на тумбочке, но тело предательски отказывается двигаться. Каждый мускул ноет, словно меня накануне битой били. Башка раскалывается. Чёртово плечо пылает.
Глухой стон вырывается сам по себе и этого оказывается достаточно. София вздрагивает, открывая глаза — голубые, как ледники, — в которых мгновенно появляется тревога.
— Я помогу, не двигайся.
Голос Сони хриплый ото сна. Она спускает ноги с кресла и соскакивает с него одним смазанным, быстрым движением. Как будто может доставить мне ещё больше боли и мучений своей медлительностью.
Взяв с тумбочки графин, она торопливо наливает воду в стакан. Но у подножия кровати застывает в нерешительности.
— Воды? — переспрашивает на всякий случай.
Киваю, не в силах вымолвить и слова. Не
