— Мсье Тарту был предприимчивым человеком, — пояснил Вейсгаупт. — Он имел дела в Тулоне, в Лионе и даже здесь, в Париже. Едва его компания рухнула, пошла еще одна волна — как в костяшках домино.
— Это я и сам вижу, — сказал Аббат. — И что дальше? Мне ждать повторных волнений в Лионе?
Вейсгаупт кивнул и заявил:
— В Лионе, в Тулоне и в Марселе. Все они будут повторяться с разрывом в два месяца с небольшим. Да ты сам посмотри! — Он снова принялся водить пальцем по схеме, но Аббат уже все видел.
Это и впрямь походило на конструкцию из рядов костяшек домино. Анжелика Беро, девчонка, влезшая во взрослую игру, толкнула ключевую костяшку где-то посредине.
— Что-то исправить можно?
— Нет, — отрезал Вейсгаупт. — Все так и будет валиться досрочно. Станем переделывать все на ходу.
Это было проще сказать, чем сделать. Буржуа, предупрежденные катастрофой, случившейся в Нанте, не просто были готовы к отпору. Они вовсю наступали. Уже в конце мая бунтовали целых тринадцать департаментов.
Стоило якобинцам Лиона ввести еще один налог на богатых, как случился переворот. Мэра-якобинца арестовали. То, что ему предъявила прокуратура, легко тянуло на гильотину.
Едва итальянские города открыли свои гавани английскому флоту, на юге страны полыхнул Тулон. Все это происходило на фоне все более жестких обвинений в попытке переворота, адресованных коммуне и якобинцам.
Аббату приходилось опережать события. Зная, что все его люди, которые сейчас проявятся, попадут в черные списки жирондистов, Аббат приказал Робеспьеру не высовываться и создал Общество революционных гражданок во главе с «бешеной» Клэр Лакомб. В качестве отвлекающего маневра был повторен лозунг о погроме газет противника.
Но главное состояло в том, что Аббат по предложению Спартака ввел в действие так называемую кочующую помощь. Самые голосистые члены секций переходили с одного собрания на другое и помогали пробивать нужные решения числом и глотками. Когда жирондисты рискнули и арестовали журналистов газеты «Пер Дюшен» Эберта и Варле, Марат призвал народ к восстанию.
— С огнем играем, — заявил Аббат и покачал головой.
— А когда было иначе? — не отрываясь от сводок, пробормотал Вейсгаупт.
Спартак был единственным человеком, перед которым отступал даже Аббат. Когда он работал, сравниться с ним было невозможно. Этот гениальный игрок видел преимущества там, где их не замечал никто, и создавал там, где их не могло быть в принципе. То, что он изобретал, например акция морального давления делегации двадцати восьми секций Коммуны на конвент, было абсолютным безумием, но ведь прошло! Всесильных депутатов конвента буквально взяли на испуг!
А 31 мая в половине четвертого утра загудел колокол собора Парижской Богоматери, и народ повалил на улицы. Честно говоря, это была чистой воды авантюра. Аббат на это не пошел бы никогда. «Бешеные» секции составляли в коммуне меньше трети.
Бог мой, как же Спартак был талантлив! Его абсолютно не смутило то, что парижане высыпали на улицы только посмотреть — не поучаствовать. Он лишь рассмеялся, когда узнал, что попытка ареста министров Клавьера и Лебрена с треском провалилась. Даже когда конвент отказал санкюлотам в аресте двадцати двух жирондистов, он только усмехнулся так, словно в его рукавах прятался еще добрый десяток тузов.
— Требуем снижения цены хлеба до трех су и за счет богачей, — приказывал Спартак.
После одобрения Аббата посыльные рассыпались по всему Парижу.
— Еще одну делегацию в защиту Эберта и Варле — в конвент! — бросал он, и Аббат кивал, подтверждая посыльным правомочность приказа.
— Выстрел из пушки, массовые хаотичные передвижения санкюлотов по Парижу в любом порядке! — подчиняясь одному ему ведомым расчетам, говорил Спартак, склонившийся над картой города, и это немедленно исполнялось.
Он словно матадор кружил и кружил вокруг ошарашенного быка и наносил ему удар за ударом. Бык уже не понимал, куда ему кидаться, то ли на мулету, то ли на шпагу. Матадора он так и не видел.
Потом дезориентированный конвент в общем потоке противоречивых проектов, подсунутых ему, принял декрет о выплате сорока су повстанцам, вынужденно потерявшим заработок в этот день. Посыльные тут же разбежались по всему городу, и наступил перелом.
Парижане, взбудораженные целым днем суеты, воодушевились и, на ходу надуваясь отвагой, двинулись к Пале-Эгалитэ. Поначалу что-то около двадцати тысяч человек.
— Вот и все, — устало подвел итог Спартак и швырнул свежие, даже еще не прочитанные сводки в воздух. — С жирондистами покончено. Дальше — сам. А я пошел спать.
Аббат проводил его взглядом и, не дожидаясь, пока помощник соберет бумаги, разлетевшиеся по всему кабинету, сел на свое место. Сиденье еще оставалось теплым, и это было неприятно. Вот из-за этой самовлюбленности Спартак и терял все достигнутое. Вытерпеть его более двух-трех суток было невозможно.
То, что в Париже происходит не просто очередная свара «бешеных» и жирондистов, а нечто важное, Мария-Анна осознала, когда к Лавуазье пришла делегация откупщиков.
— Антуан, пора идти к Клавьеру, — напряженно произнес Делаант. — Иначе опоздаем.
Но муж лишь покачал головой.
— Мы давно опоздали, друзья. Уже четыре года назад.
Его принялись уговаривать, но Антуан был непреклонен.
— Мне надо работать, — отрезал он. — Если я не установлю тепловое расширение меди и платины, то у Франции не будет эталона метра.
Делаант в поисках поддержки повернулся к Марии-Анне, но она лишь развела руками, усмехнулась и сказала:
— Вы все слышали, мсье. Если Антуан Лоран Лавуазье пойдет с вами, то у Франции не будет эталона метра.
Растерянные делегаты ушли, и уже на следующее утро Мария-Анна узнала, что муж оказался прав, как и всегда. Да, откупщики попали в приемную к Клавьеру. Тот прислал им записку, что непременно примет, и эта встреча даже состоялась.
Клавьера вытащили из кабинета и провели мимо них два санкюлота с саблями наголо. С остатками прежней власти было покончено.
Адриан и Анжелика, по документам Жан и Жанетта Молле, купили дом на самой окраине Орлеана, среди недавних переселенцев. Там ее колониальный говорок не был особо заметен, а ему не грозила армия. Местной коммуной заправляли «умеренные». Они большинством голосов провели решение отправлять в армию только холостых парней, не имеющих постоянных занятий, то есть санкюлотов.
Анжелика обставила дом, посидела недельку у окна, потом выкупила на рынке пару рядов и без особого желания занялась тем делом, которое знала, — перепродажей прусского трофейного товара.
