— Что такое? — спросил Ришелье.
— Вспомнил! Вспомнил! — вскричал Пасро.
— А!
— Да, на одной улице человек, вошедший в отель Шеврез, уронил носовой платок, а Поанти, который шел сзади, поднял его.
— А! А! — сказал Ришелье. — И вы помните, на какой улице было это?
— На улице Этюв, — ответил Пасро, подумав несколько секунд.
— Прекрасно! Ну, мой милый, — продолжал Ришелье, — этот носовой платок, оброненный и поднятый, был не что иное, как знак, условленный заранее между этими двумя людьми. Один, тот, который вошел в отель Шеврез, вел другого, который, приехав недавно, заблудился бы один на парижских улицах. Он отдал ему ключ и должен был показать замок. Платок этот был обронен не нечаянно; он упал напротив двери, которую отворяет этот ключ.
Пасро ударил себя в лоб с бешеным гневом. Слова кардинала, которые он выслушал с безграничным восторгом, вдруг объяснили ему все.
— Какой я дурак! — сказал он.
— Нет, друг мой, — бесстрастно возразил Ришелье, — вы не дурак, вы только молоды, и этот недостаток исчезнет по мере того, как вы будете становиться старше. Вы сегодня доказали ваш ум и качество еще более редкое — настойчивость. И от вас зависит, чтобы я поставил вам это в большую заслугу.
— Я готов. Что я должен сделать?
— Продолжать или, лучше сказать, дополнить то, что начали.
— Я только этого и желаю.
— То есть найти тот дом, от которого ключ был отдан барону де Поанти.
— Как же это сделать?
— Искать.
Клерк почесал себе лоб.
— Это может быть не совсем невозможно, — сказал он, — улица Этюв не очень длинна. Воротившись туда днем и припомнив шаг за шагом, на каком расстоянии находился я от угла улицы, когда барон наклонился и поднял носовой платок, может быть, я и успею.
— Это ваше дело. Найдите дом, где должен скрываться барон, и я дам вам двести пистолей.
— Я даром найду, — отвечал Пасро, из глаз которого сверкнула мрачная молния, — когда я говорю «даром», — продолжал он, — я лгу, но я найду его с радостью, не имея надежды на другую награду, кроме той, чтобы был повешен человек, лишивший меня любви Денизы.
— От вас зависит доставить себе это удовольствие и присоединить к нему две тысячи ливров. Ищите и найдите, а когда найдете, придите мне сказать.
— Вам?
— Мне, если я в этот день буду расположен вас принять, а если не можете видеть меня, спросите де Кавоа, капитана моих гвардейцев. Ему будут отданы приказания на этот счет.
— Благодарю.
— Воротимся теперь к человеку, который сегодня вечером вошел в отель Шеврез. Почему вы думаете, что его нищенское платье было переодеваньем и что он не настоящий нищий?
— О! Это видно, — отвечал Пасро.
— Вы узнаете его, если встретите в его настоящем костюме?
— Я думаю.
— Почему вы это думаете?
Пасро позволил себе улыбнуться.
— Все равно, в какое платье одет человек, в каждом человеке есть что-то, отличающее его от всех других и, следовательно, изменяющее ему. Тот, чьего лица я видеть не мог, так как оно было закрыто большими полями шляпы и длинной белой бородой, имеет в плечах и в движениях руки что-то такое, по чему я его узнаю теперь с первого взгляда среди тысячи. Весь вопрос состоит в том, чтобы встретить его, а может быть, я не встречусь с ним никогда.
— Я дам вам способ встретиться с ним, — сказал Ришелье. — Завтра здесь, в Люксембурге, будет большой праздник, который король и королева удостоят своим присутствием. На этом празднике соберутся все придворные. Если этот человек, как я предполагаю, знакомый герцогини де Шеврез, он будет там. Завтра придите и спросите аббата де Боаробера. Он введет вас в залы.
Пасро, подумав, какую фигуру представит он среди всей этой знати, не мог не вскрикнуть:
— Я, ваше преосвященство?
Ришелье понял его:
— Боаробер достанет вам все необходимое. Когда вы узнаете того, кого вам поручено искать, пройдите мимо меня и, чтобы привлечь мое внимание, поднесите руку к правому уху, потом встаньте позади него. Остальное касается меня.
— Хорошо, — сказал Пасро, не смевший возражать.
До сих пор Ришелье сохранял тон, принятый им вначале, тон благосклонный, внушительный. Пасро, сначала изумленный, мало-помалу привык к этому тону и наконец нашел, что его преосвященство, который, как говорили, был так страшен и так грозен, самый добрейший и самый сговорчивый из людей. Но когда, произнеся последние слова, он осмелился поднять на кардинала свои хитрые глаза, он невольно задрожал при виде нового выражения на лице кардинала. Его мрачный, холодный взгляд, острый как сталь, был устремлен на него, и жесткая саркастическая улыбка сжала углы его тонких губ под жесткими усами. Кардинал, влача медленно за собою свою длинную красную рясу, подошел к клерку медленными шагами и дотронулся до его плеча кончиком своего протянутого пальца.
— Господин Пасро, — сказал он сухим и ледяным голосом, — с этой минуты вы принадлежите мне и телом и душой; не забывайте этого; не забывайте также, что те, которые мне служат, получают награду выше своих надежд; те, которым придет мысль изменить мне, сами осуждают себя на смерть в ту минуту, когда эта мысль зарождается в их голове.
Прежде чем несчастный клерк, полумертвый от страха, сделал движение, показывавшее, что он опомнился, Ришелье взял со своего бюро колокольчик и позвонил. Явился лакей.
— Позовите де Кавоа, — сказал кардинал лакею.
Через несколько секунд вошел капитан гвардейцев.
— Господин де Кавоа, — сказал ему кардинал, — взгляните на этого молодого человека.
Он указал ему пальцем на Пасро. Капитан, которому это приказание могло показаться странным, не выразил ни малейшего удивления и начал холодно рассматривать Пасро. Будто барышник рассматривал достоинства и недостатки лошади, прежде чем станет ее торговать. Пасро не изменялся в лице, а только дрожал всеми членами. Внимание капитана гвардейцев его преосвященства казалось ему началом чего-то гибельного.
— Уверены ли вы, что узнаете его, Кавоа? — спросил кардинал, когда капитан гвардейцев кончил свой обзор.
— Совершенно уверен, ваше преосвященство, — отвечал де Кавоа.
— Этого достаточно.
Ришелье сделал знак головою и руками, указывая Пасро на дверь.
— Теперь ступайте, — сказал он, — и не забудьте ни одного из моих приказаний.
Пасро сделал движение, чтобы повиноваться и уйти, но мысль, терзавшая его, остановила его. Несмотря на свой страх, он оставался пригвожден на месте.
— Ваше преосвященство, — пролепетал он тоном, исполненным тоски, — могу ли надеяться, что я женюсь на Денизе?
