обезоружили два человека, не миновать мне двух лет каторги… Получу я два года каторги, раз отобрали у меня все оружие, поймите вы это, умоляю вас! Я скажу, что пришли с той стороны, скажу, что сделали это тамошние контрабандисты. А что я еще могу сказать? Одно мы только и можем сказать, что было их много и все при оружии. Нам нельзя вас выдать… У меня трое детей!
Мы тогда не обратили внимания, как он дьявольски логично рассуждает в то время, когда жизнь его в опасности. Лишь позднее я вспомнил, что у него были знаки отличия сержанта. Если бы я тогда знал, что в мои руки попал убийца-сержант из Шюттё, я, не задумавшись, утопил бы обоих в реке. Так ли?… Ведь человек все-таки человек, а не зверь! Зачем лишать жизни даже таких ничтожных насекомых!
Я еще раз проверил, хорошо ли завязаны узлы, обыскал карманы жандармов, не осталось ли оружия, потом забросил в Дунай обе винтовки и махнул Беле:
— Идем!
— Спасибо, дорогие господа, — захныкал жандарм, — спасибо, да поможет вам бог! Я не выдам вас, клянусь спасителем и святою девой Марией, никогда не выдам!
Он говорил и говорил, не закрывая рта. Второй сидел и молча глядел перед собой. Можно было подумать, что именно его я стукнул по голове.
Мы оставили их босиком, без шляп, связанных по рукам и ногам, и возвратились на дорогу, где под деревом стояли две лошади. Дождь затих, гроза ушла дальше; вдалеке, на востоке, вспыхивали молнии и все глуше гремел гром.
— Раз лошади здесь, мы ими воспользуемся, — сказал я Беле.
Потасовка отняла у нас почти целый час, и, не будь лошадей, мы пришли бы в Сени уже на рассвете.
Я почти никогда не сидел на лошади, довольно осторожно взобрался в седло и Бела. Но двум вышколенным животным было, как видно, все равно, кто на них сидит. Они послушно двинулись к дороге, а мы расхрабрились и через несколько шагов стали прищелкивать и подгонять их каблуками.
Мы быстро добрались до окраины Сени. Там соскочили, повернули лошадей назад и легонько подстегнули дубинками. Животные испуганно побежали — пусть себе скачут, не останавливаясь, до дома! Пусть их лучше найдут подальше, не то нас быстро разыщут по их следам.
Край неба за Дунаем уже посветлел, когда мы добрались до станции. После дождя наступал прохладный день. Мы устали, были в грязи, выглядели, вероятно, как суслики, выгнанные из-под земли водой, залившей их норы.
В таком виде лучше не показываться людям, но что делать? Ведь в поезд не сядешь, минуя станцию! Хоть бы нам поскорее обсохнуть… Мы стали выжимать кепки, рукава пиджаков, брюки. Спрятались под навес станционного склада и тряслись от холода.
Попытались закурить — сигареты и спички отсырели. Мимо шел железнодорожник, увидел, как мы мучаемся, достал свою зажигалку и дал прикурить. Зажигалка была сделана из гильзы, ее огонек напоминал пламя факела. При таком освещении железнодорожник внимательно нас рассмотрел.
— Да, промокли что надо!
Мы оба, поблагодарив за огонь, грустно кивнули.
— К сожалению, да. На шоссе нас застигла непогода.
Он покачал головой.
— А изнутри вас что-нибудь греет?
— Ничего, кроме спешки.
Он пошел было дальше, но тут же в нерешительности остановился. Сунул руку в задний карман брюк, достал плоскую жестяную фляжку, отвинтил крышку и передал нам.
— Пейте! Самогон. А то так простынете, что только держись! Почему бы вам не пойти в зал ожидания?
Я отпил из маленькой фляги, обтер горлышко и передал Беле.
— Послушайте, уважаемый, — сказал я, — мы идем из Будапешта. Мы безработные, металлисты. Нам обещали работу в Мадьяроваре, туда мы идем. Пешком, конечно. В дороге уже два дня и две ночи. Вы не могли бы посадить нас на какой-нибудь поезд? Мы проехали бы немного, хотя бы до Дьёра, — это очень облегчило бы нашу участь…
Как я определил при слабом свете наступавшего утра, железнодорожник был плечистый пожилой человек. Он вытер горлышко фляжки рукавом пальто, отпил ради приличия, чтоб мы видели: он нами не брезгает, потом не спеша завернул крышку и спрятал флягу снова в карман.
— Не выйдет, — проговорил он задумчиво. — Если б у меня были деньги, поверьте, я бы сам купил вам билет до Дьёра. Обойдется недорого: третий класс пассажирского. Никак не наскребете? — Ответа он не ждал, ибо видел: то, что для него мало, для нас, без сомнения, много, в противном случае мы не шли бы двое суток пешком. — Я бы для вас это сделал, сделал… Но как быть с кондуктором? Сейчас пойдет утренний пассажирский. Если бы знать, кто с ним поедет, я бы поговорил. — Он покачал головой. — Да, вот еще вспомнил: ведь вы и на перрон не пройдете без билета. Через контролера я б еще вас провел, но там жандарм. Вся станция кишит ими. Всех проверяют, ищут двоих, говорят… В газете писали. Коммунистов. — Он почесал затылок, смерил нас с головы до ног взглядом и сделал такое лицо, словно вдруг испугался чего-то или на что-то отважился.
Я повернул голову вправо, потом влево и прикинул расстояние на случай, если придется бежать. Эх, нехорошо получилось, какая это глупость была — вспомнить о Дьёре… Железнодорожники — государственные служащие, могут и выдать. А этот снова полез в задний карман. Неужто за пистолетом? Быть беде! Но нет: он достал флягу. Отвинтил, отпил первым и передал нам. Пока мы подносили ко рту палинку, он про себя размышлял. Самогон у него был добрый — железнодорожник знает, где достать наилучшую колбасу и наилучший самогон. Плечистый старик размышлял вслух:
— Там стоит товарный поезд… — он назвал номер. — Скоро отправится. До Дьёра вы доберетесь… Товарный поезд. Да только… — Он смотрел на нас с беспокойством. — Незаконное это дело, очень даже незаконное. В Дьёр, в самый город, идти вам никак нельзя: если поймают на станции, тормозного кондуктора выгонят. Он работой рискует, а то и побольше чем. — Он посмотрел на нас значительно и пошел, объясняя на ходу: — Перед оружейным заводом поезд замедлит ход, вы и соскочите. Будете в последнем вагоне, так что под колеса не попадете; в худшем случае ушибетесь, коли неловко прыгнете. Да там он почти что останавливается. Вы оглядитесь, чтоб никто не видел.
Он шел впереди нас, а мы, чуть отступя, шагали вслед за ним. Не обманывает ли он, не ведет ли прямо к жандармам в лапы?
Он повел нас назад, к складу, заглянул, нет ли там кого, потом махнул, чтобы мы шли
