этом признает, что мне не подобает ехать с ней за границу для восстановления моих прав. Я скорее умру, нежели стану навязываться отцу! Мадам Дюваль так буйствует, что немедленно заставила бы меня поехать с ней сначала в Лондон, а оттуда в Париж, не вмешайся леди Говард. Она заявила, что ни в коем случае не согласится отпустить меня из своего дома и возвратит меня только вам, поскольку именно с вашего дозволения я переступила порог Говард-Гроув.
Отказ крайне разозлил мадам Дюваль, а капитан своими насмешками и издевательствами еще больше вывел ее из себя. Она пригрозила, что если вы в следующем письме оспорите ее право распоряжаться мной по своему усмотрению, то она без колебаний отправится в Берри-Хилл и покажет вам, кто она такая.
Я буду безмерно огорчена, если она выполнит свою угрозу – ее буйный нрав и болтливость приведут вас в ужас.
Не умея ни действовать самостоятельно, ни судить, что правильно, а что нет, как же я благодарна, что у меня есть такой наставник и духовный отец, как вы – способный и дать совет, и научить, что делать!
Прощайте, мой дорогой сэр! Верю, Небеса никогда не допустят, чтобы я была отвергнута и осмеяна вами, в письме к которому я подпишусь как всецело ваша,
Эвелина
Письмо VI
Мистер Вилларс – к Эвелине. Берри-Хилл, 21 мая
Да не будет моя Эвелина удручена ударом судьбы, в котором она неповинна. Бессердечие, с которым ты столкнулась, не вызвано недостойным дочери поведением; ты не сделала ничего неподобающего, чтобы заслужить осуждение или упрек. Поэтому я заклинаю тебя, дорогое дитя, мужайся! И да придаст тебе сил осознание того, что ты безгрешна. Горюй же лишь о том несчастном, кто лишен этого утешения и кто однажды слишком остро ощутит, как в нем нуждается.
Намек в письме касательно меня мне совершенно не понятен. Хотя в сердце своем я знаю, что пороков чужд, я никогда не дерзну утверждать, что лишен недостатков. Кажется, однако, что в дальнейшем сэр Джон намерен выразиться более ясно. И тогда, даже если вдруг окажется, что в несчастьях, которые мы оплакиваем, есть доля и моей вины, позволь мне по крайней мере сказать: даже самые мои любящие друзья не были бы так удивлены этому открытию, как я сам.
Упоминание о каких-либо новых попытках тебя облагодетельствовать также выше моего понимания. Но я умолкаю: ведь мысли, приходящие мне на ум в связи с этим письмом, могут ранить сердце, столь склонное к дочерней нежности, как сердце моей Эвелины. Все письмо словно окутано тайной, и я буду молча ждать, пока она прояснится.
План мадам Дюваль как раз таков, какой можно ожидать от особы, столь мало привыкшей обманываться в своих ожиданиях и совершенно не способной осознать деликатность твоего положения. Я рад, что ты не одобряешь ее замысел, равно как и я. Почему бы ей не отправиться в Париж одной? Никто не выскажет ни малейшего возражения. И тогда моя девочка и я снова вернемся к нашей спокойной, мирной, счастливой жизни, которую только одна мадам Дюваль и нарушает. Что до ее визита ко мне, то я бы, право, прекрасно обошелся без него. Но если ее не удовлетворит мой письменный отказ отпустить тебя во Францию, мне придется выразить ей свое несогласие лично.
Из-за твоего рассказа о приезде сэра Клемента Уиллоби в Говард-Гроув я с еще большим нетерпением жду возвращения моей Эвелины. Я нисколько не удивлен тем, как усердно и настойчиво он стремится завоевать твое расположение, и мне очень больно, что ты вынуждена сносить его оскорбительные ухаживания, тем более наедине! Родная моя, будь же крайне осмотрительна! Такой человек немедленно воспользуется малейшей твоей неосторожностью. Просто сдержанности с твоей стороны недостаточно: он обращается с тобой так, что тебе подобает выказать возмущение. А когда он снова (ведь наверняка так и будет) попытается вести с тобой подобные беседы тет-а-тет, не сдерживай ни негодования, ни гнева – дабы он был вынужден пересмотреть свое поведение. Однако, ежели во время твоего пребывания в Говард-Гроув он нанесет еще один визит, да простит меня леди Говард, – я призову тебя домой.
Прощай, дитя мое. Как всегда, передавай мое почтение гостеприимной семье, которой мы так обязаны.
Письмо VII
Мистер Вилларс – к леди Говард. Берри-Хилл, 27 мая
Дорогая сударыня!
Полагаю, ваша светлость не будет удивлена, узнав, что мне нанесла визит мадам Дюваль, которая наверняка не умолчала об этом своем намерении, покидая Говард-Гроув. Я бы с радостью уклонился от встречи с ней, если бы мог подобающе сделать это, не погрешив против вежливости, но после того, как она проделала такой долгий путь, я был вынужден принять ее.
Мадам Дюваль сказала, что приехала в Берри-Хилл из-за моего письма к ее внучке, в котором я запретил Эвелине ехать в Париж. Она бесцеремонно потребовала сообщить, почему я распоряжаюсь Эвелиной, и, если бы я вступил с ней в спор, непременно поставила бы мои права под сомнение. Но я воздержался от препирательств и слушал ее, ни произнося ни слова, пока она не выговорилась. В конце концов она утомилась и сама была рада умолкнуть. Тогда я попросил ее объяснить цель своего визита.
По ее словам, она явилась, чтобы заставить меня отказаться от власти над ее внучкой, которую я, дескать, узурпировал, и заверила, что не сдвинется с места, пока не преуспеет.
Я не буду утомлять вашу светлость подробностями этой тягостной беседы, мне вовсе не стоило писать вам на столь неприятную тему, если бы не необходимость сообщить, чем все закончилось. Постараюсь быть кратким, чтобы не отнимать драгоценное время вашей светлости.
Когда мадам Дюваль поняла, что я непреклонен и ни за что не разрешу Эвелине сопровождать ее в Париж, она решительно потребовала, чтобы Эвелина по меньшей мере пожила с ней в Лондоне, пока не вернется сэр Джон Белмонт. Я возражал, как только мог, но напрасно. Мадам Дюваль потеряла терпение, а я – время. Она пригрозила, что, если я откажу, она немедленно составит завещание, в котором отпишет все свое состояние чужим людям, хотя изначально собиралась сделать внучку своей единственной наследницей.
Признаюсь, что меня эта угроза не напугала. Я давно привык думать, что с тем небольшим достатком, который я ей обеспечу, моя девочка будет так же счастлива, как если бы обладала миллионами. Но ее будущее настолько туманно, что я не могу с уверенностью следовать своим теперешним
