чем дольше мы задерживаемся, тем опаснее будет возвращаться домой. Отрезвленная этим намеком, она быстро зашагала к карете.
Ее платье было в страшном беспорядке, и мне очень не хотелось, чтобы она показалась слугам в таком виде. Ведь все они, подражая хозяину, высмеивали ее. Увы, унижения было не избежать.
К счастью, канава почти пересохла, иначе мадам Дюваль пострадала бы куда сильнее. Я никогда не видела ее такой жалкой, такой несчастной. Прическа ее растрепалась, белье[77] было изорвано, на платье не осталось ни одной булавки, юбки приходилось придерживать, а туфли постоянно сваливались. Она вся перемазалась в грязи и в глине, к наряду пристали репьи, а лицо выглядело поистине ужасно. Помада и пудра[78] с волос, дорожная пыль и румяна, смешавшись со слезами, превратились в подобие маски – жуткое месиво! Она и на человека-то не походила.
При виде мадам Дюваль слуги едва не померли со смеху, но никакие мои уговоры не могли заставить ее сесть в карету, пока она яростно не отчитала лакея и кучера за то, что они оба не пришли ей на помощь. Лакей, потупившись, как будто бы боялся выдать себя, заявил, что разбойники пригрозили застрелить его, если он тронется с места хоть на дюйм, и что один из них остался приглядеть за каретой, пока второй утащил мадам Дюваль. Он добавил, что грабители повели себя так варварски, потому что хотели отомстить, ведь наши кошельки им не достались. Несмотря на весь свой гнев, мадам Дюваль немедленно поверила словам лакея и в самом деле решила, что отсутствие денег разозлило мнимых грабителей и поэтому они обошлись с ней так жестоко. Так что я решила вести себя осторожнее и не выдавать обмана, который мог бы теперь лишь привести к полному разрыву между мадам Дюваль и капитаном.
Как только мы уселись в карету, мадам Дюваль обнаружила, как пострадала ее прическа, и вскричала:
– О боже, что случилось с моими волосами! Этот негодяй украл все мои локоны!
И она приказала лакею сбегать посмотреть, не найдет ли он их в канаве. Тот выполнил поручение и немедленно вернулся с ворохом накладных волос. Они были в ужасном состоянии, но мадам Дюваль их все-таки забрала, не понимаю, зачем. Лакей, доставив требуемое, не удержался от ухмылки, и она свету невзвидела от ярости. Она швырнула растрепанные локоны слуге в лицо со словами:
– Чему это ты усмехаешься, любезный? Окажись ты на моем месте, ты бы так не веселился! Ах ты самонаглейшая морда! Еще раз увижу, что ты зубоскалишь, я уж не стану церемониться и надеру тебе уши!
Этой угрозы оказалось достаточно. Лакей быстро ретировался, и мы поехали.
Теперь гнев мадам Дюваль сменился унынием: она принялась горько жаловаться на свою судьбу.
– Вот же я невезучая! Как будто мало несчастий уже обрушилось на меня, так из-за этого щенка я еще и потеряла свои локоны! Да ты только посмотри на меня! Я без них никому и показаться-то не смогу! Горе-то какое! Pardi, если бы знала, я бы взяла с собой две-три пары, но кто ж мог такое предвидеть!
Видя, что мадам Дюваль немного подуспокоилась, я осмелилась спросить, что с ней случилось. Постараюсь в точности пересказать ее ответ.
– Ах, дитя, это все потому, что наглый щенок сказал нам оставить деньги у фермера! Как только грабитель увидел, что мне нечего ему дать, он силком вытащил меня из экипажа: я прямо думала, он меня прикончит. Он был силен, как лев, а я будто пичужка в его лапах. Немыслимая жестокость! Он волочил меня по дороге, дергая и пиная, как скотину бесчувственную. Хотела бы я посмотреть, как этого негодяя выпотрошат и четвертуют заживо! Впрочем, он отправится на виселицу, что тоже неплохо. Едва мы отошли от кареты на порядочное расстояние, – хоть ему и нечего было бояться, ведь, избей он меня до бесчувствия, трусливые слуги и пальцем не шевельнули бы, – так вот, когда злодей меня оттащил подальше, он вдруг схватил меня за плечи да как начал трясти! Mon Dieu, в жизни такого не забуду! Да у меня все суставы вывихнуты! Хоть я и кричала во всю глотку, он и глазом не моргнул и продолжал трясти – как будто на спор. Решено: пусть мне придется потратить хоть все свое состояние, но я ужо позабочусь, чтобы негодяя повесили! Если в Англии есть хоть какое-то правосудие – его найдут! Он тряс меня, не говоря ни слова, а я болталась туда-сюда, как желе. А когда силы у мерзавца закончились, он швырнул меня в канаву! И все потчевал меня пинками – я уж думала, забьет насмерть! Никогда больше не расстанусь с кошельком, ни за что на свете!.. А когда подлецу надоело надо мной измываться, он снова протянул руку за деньгами, но был так хитер, что ни слова не произнес, так что по голосу я его опознать не смогу. Но ему это не поможет – только попадись он мне – я его сразу же уличу!.. Я ему говорю, мол, денег нет, а он ну меня трясти с новыми силами, а потом подтащил к дереву и достал из кармана вот такенную толстую веревку! И как это я не грохнулась в обморок – я уж решила, он меня повесит на этом самом дереве! Я кричала, как безумная, обещала, что, если он сохранит мне жизнь, я не стану его преследовать и никому не расскажу, что он со мной вытворял. Он постоял немного, мрачно размышляя, что делать, а потом силой усадил меня на дно канавы, связал мне ноги, как ты сама видела, а затем, будто еще недостаточно натворил, сдернул мой чепец, молча вскочил на лошадь и был таков! Наверное, подумал, что я так и помру в этой канаве!
Я едва не рассмеялась, слушая этот нелепый рассказ. И все же я очень рассердилась на капитана: как же он любит издеваться над людьми, и до каких чудовищных и непростительных крайностей он способен дойти в этих своих «развлечениях»! Я успокаивала и утешала мадам Дюваль со всей возможной мягкостью, повторяя, что все будет хорошо, как только она придет в себя от испуга: ведь месье Дюбуа удалось сбежать.
– Испуга, дитя! – повторила она. – Это слово и вполовину не описывает того, что я чувствую, хотела бы я, чтобы это был только испуг! Да я вся в синяках – как бы руки-ноги вовсе не отнялись! Но я рада – этот негодяй ничего не
