поймал Нуву.
— Собирайся с детьми и идите в баню, пока свободна.
— Я потом схожу, — покачала она головой. — После всех. Пока за гостями хожу, всё равно упарюсь. Что толку мыться, если потом снова идти?
Логика в этом была, и спорить я не стал.
— Делай, как знаешь.
Нува кивнула и убежала к поварне.
Гости спускались по одному. Первым явился Шуйский, переодевшись в сухую одежду. Следом сошли Ива с Ксенией, и по тому, как они щебетали на лестнице, было ясно, что знакомство состоялось и пошло как по маслу. Ива размахивала руками, изображая, надо полагать, позавчерашнего секача. Ксения смотрела на Иву с восхищением, и что-то мне подсказывает, как только Ксения разрешится от бремени, тоже напросится на охоту.
Олелькович спустился без своей свиты, только слуга его встал за спиной у лавки. Последней сошла Мария Борисовна, в платье, со свежеубранными волосами, и горница как-то сама собой подобралась.
— Хороший дом, Дмитрий Григорьевич, — сказала Мария Борисовна, оглядывая горницу. — У меня в Кремле полы такие же. И я, кажется, знаю кто их строил. — На её лице появилась усмешка, ведь тепло в Кремле проводили с моей подачи. И хоть всю тяжёлую работу делали европейские мастера, но проект готовил я и пара итальянских архитекторов.
— Мастера одни и те же, — оценив шутку слегка поклонился я.
— А скажи, Дмитрий, — Олелькович отложил нож, — ты сказал, что трубы от печей идут. А правда, что в них вода течёт?
— Правда. Внизу котёл, от него трубы. Наверху лохань с краном.
— И зимой не стынет?
— Трубы в тёплых стенах. Чему там стыть.
Литвин покрутил головой и посмотрел на Шуйского, ища поддержки в своём удивлении.
— Привыкнешь, князь, — сказал Алексей с набитым ртом. — Дмитрий по весне обещал мне такое же сделать.
— Обещал, — подтвердил я.
Иван за дальним концом стола дождался паузы и влез в разговор со своим, наболевшим.
— А мой аргамак сегодня всю дорогу играл! — сообщил он Олельковичу с гордостью. — Под уздцы вели, так он приплясывал. Конюший говорит, кровь горячая, застаиваться не любит.
— Верно говорит, — литвин с удовольствием повернулся к мальчику. — Эту породу выгуливать надо каждый день, иначе дуреет. Ты его гоняй, Великий князь, не жалей. Такому коню жалость страшнее плети.
Иван кивнул.
Я посмотрел на Марию Борисовну. Она больше слушала, поглядывая то на меня, то на Олельковича, и что было в голове у княгини я мог только предположить.
Когда с горячей едой было покончено, она отставила кубок и поднялась.
— Дмитрий Григорьевич, баня твоя, я слышала, готова?
— Готова, Великая княгиня.
— Вот и славно, — она повернулась к девушкам. — Ксения, Ива. Пойдёмте со мной. Заодно и поговорим о своём, пока мужи о своём говорят.
Отказываться от такого приглашения ни одна из них, разумеется, не стала. Ива вспыхнула от удовольствия, честь была немалая. Ксения поклонилась и мягко оговорилась, что париться ей нельзя, лекарка не велит, но помыться тёплой водой она с радостью. Мария Борисовна кивнула с пониманием, и женская половина стола поднялась разом. Следом ушли Дуня и ещё две служанки с коробами.
Мы остались вчетвером. Я, Шуйский, Олелькович и кувшин фряжского. Пить, впрочем, никто не рвался.
— Скучно сидим, панове, — объявил Олелькович через четверть часа и обернулся к своему слуге. — Стась, принеси-ка тавлеи.
Слуга поклонился и исчез. Вернулся он с плоским дорожным ларцом, а из ларца князь достал складную доску в два цвета и мешочек костяных шашек, тёмных и светлых.
(От авторов: в шашки на Руси играли задолго до описываемых событий. Костяные и деревянные шашки археологи находят и в новгородских, и в киевских слоях домонгольской поры, а звалась игра тавлеями. Шахматы тоже были известны, хотя церковь на обе забавы поглядывала косо. Так что герои наши ничего не изобретают.)
— Умеешь, боярин? — спросил Олелькович, расставляя шашки.
— Балуюсь, — ответил я.
Умел я, мягко говоря, неплохо. В прошлой жизни в шашки резались все: во дворе, в армии, на заводе в обеденный перерыв.
— Тогда прошу, — литвин повёл рукой над доской. — Только уговоримся сразу… поддаваться гостю не смей. Обижусь.
— И в мыслях не было.
Начал он стандартно. Видно было, что играет много и с пониманием. Середину держал, шашки берёг, вперёд не лез. Я неторопливо стянул силы к левому краю, подставил ему одну шашку. Олелькович срубил, а через три хода выяснилось — благодаря этому ходу я вскрыл ему фланг и первым прошёл в доведи.
— Доведь, — сказал я, переворачивая шашку.
(От авторов: доведью в старину звали ту шашку, что дошла до последнего ряда. Нынешняя «дамка» объявится в языке сильно позже, вместе с модой на всё французское.)
Дальше было дело техники. Доведь у меня гуляла по доске, как волк по овчарне, и через десяток ходов литвин откинулся от стола.
— А ведь я в Вильне слыву игроком, — сказал он с искренним недоумением.
— Повезло мне, — предположил я.
— Дважды подряд не везёт, — Олелькович уже расставлял шашки заново.
Во второй раз он играл внимательнее, на мои подставки не брал, проверял каждый ход. Помогло ему это слабо. Задачки такого рода я решал ещё в том веке, где по шашкам печатали книжки, и знал с десяток ловушек, до которых здесь просто никто пока не додумался. На тридцатом ходу князь остался с двумя шашками против моих пяти и с достоинством сложил оружие.
— Всё, — он поднял ладони. — Признаю, проиграл. — После чего повернулся к Шуйскому. — Надеюсь, Алексей, отомстишь за меня.
— Это мы мигом, — Шуйский потёр руки и уселся напротив.
Что могу сказать… играл Алексей слабее. Я просто раздёргал его строй, поймал на связке и снял четыре шашки одним заходом.
— Да что ж такое! — взвыл Шуйский. — Меня же отец учил!
— Значит, урок был давно, — посочувствовал я.
— Ну уж нет. Давай ещё раз.
Второй раз кончился быстрее первого. Алексей посмотрел на пустую половину своей доски, на меня, снова на доску.
— Слушай, ну что ты за человек такой, а? Всё-то у тебя хорошо получается… — проворчал он.
— Всё-то у тебя я виноват, — сказал я. — Учиться надо, Алексей Васильевич.
— Вот и поучимся,
