катился над Москвой без перерыва. Двор был пуст, конюхов нигде не было видно. Вся дворня попряталась от ливня по углам да поварням.
— «И пусть, — зло подумал Иван. — Сам справлюсь».
Решение уехать пришло сразу и показалось единственно верным. Уехать в Кремль, домой, прочь из этого дома.
Коня он запряжёт сам.
— «Подумаешь, наука…», — подумал он. Ведь раз сто видел, как это делают слуги. Узду накинуть, седло затянуть, делов-то.
Он добежал до конюшни, отворил ворота и шагнул внутрь. Где-то в глубине, у дальних денников, тускло горела масляная лампа, забытая кем-то из холопов в вечерней суете. Кони переступали и всхрапывали, гроза им не нравилась.
Аргамак, подарок Олельковича, стоял во втором деннике. Иван снял со стены узду и потянул на себя дверцу.
— Тихо, тихо, — сказал он коню. — Свои.
Договорить он не успел. Снаружи громыхнуло так, будто небо разорвало пополам, белый свет молнии осветил пространство сквозь щели, и аргамак сорвался. Взвился, дико заржал и ломанулся из денника напролом, прямо через отворённую дверцу, за которой стоял Иван.
Удар пришёлся вскользь, но и вскользь от такой туши хватило с избытком. Ивана швырнуло на столб коновязи, ударился затылком, и пол ушёл у него из-под ног.
И уже не видел, как обезумевший конь, мечась вдоль денников, зацепил крупом полку с масляной лампой. Как лампа опрокинулась, как масло плеснуло на солому и как первый огонёк, побежал по сухим стеблям…
* * *
— Пожар! ПОЖАР!
Крик долетел до бани сквозь шум дождя, и в первую секунду я решил, что ослышался. Какой пожар в такой ливень? Потом крик повторился, уже в несколько глоток, и сомнения развеялись.
Я прикрылся простынёй, толкнул дверь предбанника и выглянул наружу.
Конюшня горела. Из-под кровли валил густой дым. К огню уже неслись люди — с вёдрами, с баграми, с топорами и лопатами. Богдан раздавал команды, выстраивая цепь к колодцу.
— Какого чёрта… — выдохнул я.
Я нырнул обратно, в два движения натянул штаны, не тратя времени на остальное, и выбежал под ливень. Сзади что-то кричали Шуйский и Олелькович, но мне было не до них сейчас.
Во дворе творилась неразбериха. По нему, распустив хвост, носился подаренный аргамак Олельковича, шарахаясь от людей и огня разом. Двое дружинников пытались его перехватить, и получалось это из рук вон плохо. Цепь людей у колодца работала, вёдра летели из рук в руки, но против горящего сеновала это работало слабо. Очень повезло, что лил такой сильный дождь. Ведь иначе огонь мог уже распространиться на другие строения.
Вдруг увидел, как из ворот конюшни, из самого дыма, кто-то пятился. Спиной, согнувшись, упираясь ногами в раскисшую землю. Женщина. Она волокла кого-то по земле, ухватив под мышки, и дым выкатывался за ней следом.
— «Олена», — промелькнула у меня мысль.
В доли секунды я оказался рядом. Подхватил, рванул обоих от ворот, прочь от жара. И только тут разглядел, кого она вытащила.
Иван!
Великий князь всея Руси лежал в грязи, запрокинув голову, и не шевелился. Волосы на виске слиплись от крови, лицо в копоти.
— «Что он там забыл⁈» — хотел я спросить у Олены. Но время было сейчас не самое подходящее.
Я упал на колено, прижал пальцы к его шее. Пульс бы ровный.
— «Слава Богу, живой!»
Небо над нами сверкнуло. Казалось, что молния ударила где-то совсем близко.
Тем временем, я поднял Ивана с земли. Мальчишка обвис у меня на руках. Надо было нести его в дом, на стол, к свету…
— Э-ГЕЙ! БЕРЕГИСЬ!!
Я вскинул глаза.
Прямо на нас нёсся конский клин. Три лошади, обезумевшие, с прижатыми ушами, с белыми от ужаса глазами. Кто-то выпустил их из горящей конюшни, чтобы не сгорели заживо, и по уму всё сделал правильно. Вот только неслись они напролом, не разбирая дороги. А на их дороге стоял я. С бесчувственным ребёнком на руках.
Расклад я просчитал мгновенно и с полной ясностью. С Иваном на руках уйти я не успевал. Оставалось развернуться, закрыть мальчишку собой и надеяться, что кони отвернут.
Додумать мне не дали.
Что-то с силой врезалось мне в спину. Толчок был такой, что меня снесло с места и швырнуло в сторону, я пролетел добрых полтора метра, извернулся в воздухе, принимая грязь плечом, и накрыл Ивана собой. Мимо, там, где мы только что стояли, с гулом и храпом пронеслись лошади. Земля под ними тряслась.
Я вскинулся, ища глазами того, кто меня толкнул.
И увидел.
Олена лежала на земле в трёх шагах. Неподвижно, лицом вверх, раскинув руки. Дождь бил по её лицу, а она не морщилась. Из уголков рта тянулись две тёмные ниточки, и дождь размывал их по щекам.
Кровь.
— ОЛЕНА!! — закричал я. Она толкнула меня из-под копыт, и на то, чтобы уйти самой, у неё уже не осталось ни шага, ни мгновения.
Я передал Ивана подбежавшему Богдану, не глядя, просто сунул в руки. И рванул к ней.
И тут краем глаза поймал движение.
Один из выпущенных коней, заложив круг по двору, шёл обратно. Прямо на то место, где лежала Олена. Слепой от ужаса, он нёсся по прямой, и до неё ему оставалось секунды две.
Думать было нечем и некогда.
Я шагнул навстречу и со всей дури, со всего разворота, вложив в удар вес тела, врезал кулаком по конской морде. Коня повело, и голова его мотнулась, передние ноги разъехались на раскисшей грязи, и вся туша с размаху грохнулась на бок. Он забился, заскрёб копытами, поднялся и захромал прочь, мотая башкой.
Я этого уже не видел. Подбежал к Олене, и начал осматривать, стараясь понять, куда пришёлся удар и сколько. Я боялся её поднять на руки, потому как понимал, что кости могли быть сломаны. И неаккуратным движением я мог сделать только хуже.
— Носилки сюда! ЖИВО! — закричал я.
POV
Когда над двором раздалось «пожар», Мария Борисовна сидела в горнице в компании Ксении Шуйской.
Разговор у них шёл неспешный, о вещах простых. О том, как протекает беременность, о житейских хлопотах и о том, как она скучает по дому. Одно радовало, брат был здесь.
Мария Борисовна слушала вполуха, кивала, а мысли её ходили кругами вокруг давешнего разговора.
Крик снаружи безусловно напугал.
Обе тут же вскочили и на крыльцо выбежали вместе.
Двор был как на ладони. Горящая конюшня, цепь у колодца, мечущиеся кони. И
