бы в дальний монастырь.
— Ну уж, — отмахнулся я. — Ты его чересчур злодеем выставляешь.
— Разве?
Я хотел ответить сразу и не ответил.
Потому что задумался.
В той жизни, откуда я пришёл, Иван Васильевич Третий остался в учебниках собирателем земель и человеком, при котором кончилось иго. Но я видел, что в гневе он бывал такой, что бояре замирали от страха. Как он ломал людей, как выносил приговоры целым родам. Просто время всё стёрло в моей памяти и казалось, что это было в другой жизни.
Мария Борисовна спросила.
— Так что ты решил насчёт Ильдара и Ивы?
— А чего тут решать, — я пожал плечами. — Иве пятнадцать, ему столько же. По здешним меркам возраст для брака самый подходящий. Но я бы сейчас не торопился. Посмотрим.
— На что посмотрим?
— Во-первых, на то, как поведёт себя твой сын. От этого и буду плясать. А во-вторых, на них самих. Если у Ивы с Ильдаром это не блажь и через год-другой не выветрится, тогда сяду и подумаю всерьёз. — Я усмехнулся. — В конце концов, я рассчитываю, что ты мне позволишь, если понадобится, отправить Ильдара куда-нибудь подальше. В Великий Новгород или во Владимир, а там… конечно, дальше видно будет.
Мария Борисовна улыбнулась.
— Я-то не против. Только не забывай, Дмитрий, Ивану сейчас двенадцать. Ещё несколько лет, и это он сядет на престол, а я отойду в сторону.
Она сделала паузу и добавила уже без улыбки.
— Жду не дождусь, когда уже это случится.
Я посмотрел на неё внимательно.
— А я думал, тебе нравится править.
Мария Борисовна отошла к столу, где лежали пергаменты, исписанные моей рукой.
— Нравится, — сказала она. — Врать не стану, есть в этом своя сладость. Когда ты сказала слово, и по слову твоему поехали гонцы, встало войско, открылись житницы. Такое любого затянет.
Она подняла на меня глаза.
— Только я ведь и цену знаю. Я, Дмитрий, ни одного дела до конца сама не решила. Ни одного. Всегда рядом были вы… ты, владыка Филипп, потом не к месту будет вспомнен Кирилл, сейчас Варлаам… тот же Ощера, Холмский, Пронский и Шуйский. Вы приносите мне готовое, объясняете, отчего так, а не иначе, и я выбираю из того, что вы принесли.
— Ты…
— Погоди, — она подняла ладонь. — Дай договорить, второй раз я на это не решусь. Меня терпят… не любят, не чтут, а терпят, потому что за мной стоит сын. — Она тяжело вздохнула. — Я устала, Дима, и просто хочу побыть женщиной. Любимой женщиной…
В комнате стало тихо, я подошёл к ней и обнял.
— Тебе всего двадцать семь лет, — сказал я. — У тебя всё ещё будет.
Она посмотрела на меня.
— Хорошо было бы, если б ты сказал, что у нас всё ещё будет, — проворчала она.
В этот момент я вспомнил, что Маша наговорила Олене, и решил сделать вид, что обижен.
— Тебе придётся здорово постараться, чтобы я простил тебя за Олену.
Великая княгиня посмотрела на меня и, глядя глаза в глаза, сказала.
— Я сделаю всё, что ты мне прикажешь, — и в её интонации были очень интригующие нотки.
Я хотел сказать, что вскоре проверю её слова на деле, но не успел. В дверь постучали, и из-за неё раздался голос Нувы.
— Господин. Олена очнулась.
Я оказался у двери раньше, чем сообразил, что делаю.
* * *
Она лежала на спине, и глаза у неё были открыты.
— Ну наконец-то, — сказал я, опускаясь на колени у кровати. — Знаешь, я тут за час поседеть успел.
Губы у Олены дрогнули.
— Больно, — прошептала она.
— Верю. Сейчас разберёмся, где и как. Отвечай коротко, кивать не надо, головой мотать тем более. Меня видишь?
— Вижу.
— Сколько пальцев?
— Два.
— А теперь?
— Три… четыре.
— Четыре, — согласился я. — Хорошо. Голова кружится?
— Да. И тошнит.
— Рвало?
— Нет.
— Если начнёт — не терпи, поворачивайся на бок и зови. Помнишь, что было?
Она подумала.
— Огонь помню. Дым. Князя из ворот тащила. Потом ты… кони… — она сморгнула. — Потом ничего.
Память отшибло на сам удар и на несколько мгновений после. Так всегда бывает при таком ушибе.
Я снова посветил ей в глаза. Зрачки сработали одинаково. Пульс держался. Хорошо.
— Теперь терпи, — предупредил я. — Буду щупать. Где заболит, говори сразу.
И начал заново, потому что живой человек рассказывает о себе куда больше, чем беспамятный.
Ключицы подтвердились. Стоило коснуться правой, как Олена зашипела и попыталась отстраниться, а левая отозвалась не лучше. Ничего нового.
А вот дальше начались открытия.
Когда я положил ладони ей на грудную клетку по бокам, чуть ниже подмышек, и осторожно сдвинул их навстречу друг другу, она вскрикнула.
— Где? Покажи глазами. Тут?
— Ниже… вот тут, — она указала подбородком.
Я нащупал место. Справа, четвёртое, пятое и, кажется, шестое ребро по боковой линии. Кожа над ними уже наливалась тем сине-багровым, что к утру расплывётся во всю грудь. Под пальцами кости лежали ровно, ступенек не было, и хруста, которым отзывались ключицы, я тоже не услышал.
— Вдохни. Глубоко, до упора.
Олена вдохнула и охнула на середине.
— Ещё раз. Не жалей себя, мне надо услышать.
Она вдохнула снова. Я приложил ухо к её боку. Воздух заходил до самого низа… без бульканья и без свиста.
Значит, так. Три ребра справа, скорее всего, надтреснуты. Не сломаны насквозь, а именно надтреснуты… скорее всего.
Вот тут придётся объясниться. В моём прежнем мире такие вещи не гадали. Человека клали под рентген аппарат. Пять минут, и ты знаешь всё.
Здесь нет такого аппарата, и не будет ещё лет четыреста. Здесь у меня руки и собственное ухо, и всё, что я могу, сложить симптомы и назвать вероятное. Ребро надтреснутое и ребро сломанное, со смещением, ведут себя по-разному. Но поручиться, что внутри всё именно так, как я себе представил, не мог. И честно себе в этом признавался.
Дальше живот. Мягкий, при надавливании боли нет, при резком отпускании тоже. Значит, ни печень, ни селезёнка не порваны, иначе к этому часу она уже белела бы, а пульс частил.
Таз, ноги, спина… тоже чисто.
— Ну что ж, — подытожил я. —
