Ключицы обе, рёбра три. Хочешь хорошую новость?
— Хочу.
— Ты будешь ходить. И руками будешь работать. Через полтора месяца, но будешь.
— А плохую?
— Полтора месяца, — сказал я. — Из них недели три ты меня будешь ненавидеть.
Олена слабо усмехнулась.
— Не буду.
— Будешь, — пообещал я и повернулся к двери. — Нува! Неси холст, тот, что в две ладони шириной. И два полотенца потолще, чистых. И конопляного взвара.
Поймал себя на мысли, что не вовремя отправил Федора с Инной и дочкой, обживать новый дом за городом. Сейчас бы их помощь здорово пригодилась. Благо, что инструменты и лекарства у меня были свои и хранились дома.
Пока Нува бегала, я объяснял Олене.
— Значит смотри. Вот эти обе кости, — показал я на ключицы, — ты сломала, и теперьф их половинки разъехались. Одна вверх, вторая вниз, потому что рука тянет вниз своим весом, а мышца от шеи тянет вверх. Если оставить как есть, они срастутся вкривь, и ты до старости будешь носить на плече горб. Или, того хуже, острый конец обломка со временем передавит то, что под ним лежит, и рука начнёт неметь.
— И что ты будешь делать? — со страхом спросила Олена.
— Разводить тебе плечи назад. Чем сильнее лопатки сведены, тем ровнее становятся ключицы. Их не надо вправлять, их надо просто заставить лежать по одной линии и не давать разъехаться, пока между обломками нарастает новая кость.
— Больно будет?
— Врать не буду, очень, — ответил я. — Так что настраивайся терпеть.
Нува принесла холст и полотенца, и я взялся за дело.
Два полотенца я скатал в плотные валики, длиной с предплечье каждый, и обшил их наскоро холстом, чтобы не разматывались. Валики пойдут в подмышки, иначе повязка перетрёт кожу и передавит то, что идёт к руке.
— Взвар выпей весь, — приставил я к губам кружку, и напоил её.
Она выпила, поморщившись. Конопляный взвар горчит и вяжет язык. И настоящей боли он не снимает, он её только притупляет. Можно было использовать пузырёк эфира, но ключицы не тот случай.
Мы подождали четверть часа.
— Нува. Сядешь ей за спину, будешь держать плечи и тянуть назад, когда скажу. Тяни аккуратно, без рывка, и не отпускай, пока не разрешу.
— Поняла, господин.
Мы посадили Олену. Она почти сразу побелела и вцепилась зубами в нижнюю губу, а я придерживал её за затылок, потому что от боли и от сотрясения человека ведёт.
Валики легли в подмышки, дальше пошёл холст.
Восьмёркой. Через одно плечо сзади наперёд, поперёк спины наискось, через второе, снова наискось, и так виток за витком, чтобы полосы перекрещивались между лопатками. Каждые два оборота я командовал Нуве тянуть, и та разводила Олене плечи назад ещё на палец.
Олена не кричала. Она часто дышала и по щекам у неё катились слёзы.
— Терпи, — говорил я. — Ещё немного. Ещё чуть-чуть. Молодец.
Понятия не имею, помогают ли такие слова. Но молчать в этот момент, как мне казалось, ещё хуже.
На восьмом витке я почувствовал под пальцами, как правая ключица встала. Не идеально, но ступенька ушла, и линия выправилась. Левая села следом.
Я закрепил концы узлом между лопатками, там, где она до него не дотянется и не расслабит, и подвязал обе руки косынками к телу, чтобы не болтались.
— Всё, — сказал я. — Кончено.
После чего я вместе с Нувой положил Олену на кровать. Когда она отдышалась, я спросил её.
— Ты мне вот что скажи. Что ты вообще делала в конюшне?
Глава 20
— Олена, ты мне ответишь на вопрос, как оказалась в конюшне? — повторил я.
— Я там была раньше, — наконец сказала она. — До того, как загорелось. Я туда… зашла.
— Зачем?
Она отвернула лицо к стене, а у меня только тогда в голове всё сложилось.
Конюшня. Единственное место на всём подворье, где вечером никого нет и куда никто не заглянет.
— Я так понимаю, — участливым голосом сказал я, — что ты плакала. После того, как поговорила с Великой княгиней.
Она повернула голову и по глазам я понял, что попал.
А следом в них встал ужас, потому что она вспомнила условие.
— Тихо, — я взял её за пальцы, — тихо. Она мне всё рассказала сама.
Олена не поверила. Я видел, что не поверила.
— Она сказала мне про приданое, про жениха и про дом в любом городе, — перечислил я. — И про монастырь на краю земли, если откажешься. Ничего не забыл?
Вот теперь поверила и заплакала.
— Не дёргайся, дурёха, — как можно теплее сказал я. — У тебя кости сломаны. Хочешь, чтобы горб на спине вырос? — приукрасил я, чтобы она успокоилась.
— Она меня…
— Она осознала свою ошибку, — перебил я. — Ты вытащила её сына из огня. У неё, знаешь ли, счёты со всеми на свете, но долги она помнит крепче обид. Поэтому она пообещала, что больше к тебе лезть не станет.
— А… — Олена сглотнула. — А наши с тобой… отношения?
— В них она тоже обещала не лезть.
Я помолчал. Потом решил, что врать сейчас будет хуже всего.
— Вообще, сейчас всё сложно. Я не берусь говорить, как оно дальше сложится, потому что не знаю. Но одно я тебе обещаю твёрдо. Никогда я тебя не выгоню из своего дома. Никогда. А если всё-таки твоё сердце однажды…
— Нет, — перебила она. — Я люблю и буду любить только тебя.
Что на такое отвечают, я не придумал ни тогда, ни потом.
Поэтому я просто наклонился и поцеловал её в щёку.
— Спи, — сказал я. — Спать тебе можно, но будить тебя будут каждые два часа. Не ругайся на девок, это мой приказ.
— Зачем?
— Просто так надо и всё, — не стал я грузить её медицинскими терминами.
Я приставил к ней двух холопок, растолковал им, что и как, и повторил дважды и только потом вышел.
Внизу, в горнице, меня ждали.
Шуйский сидел за столом в накинутом на плечи кафтане, Олелькович стоял у окна, и оба развернулись ко мне разом, стоило скрипнуть лестнице.
— Живы, — сказал я, опережая вопросы. —
