делом в англичан ударили из арбалетов и с их палубы посыпались люди. Потом ударили англичане, генуэзцы отвечали, но их было меньше, и стреляли они хуже.
Пахом умер в самом начале.
Он стоял у левого борта, за щитом, вместе с четырьмя матросами, и стрела вошёл ему в шею сверху, из-под вантов, откуда стрелял английский лучник, забравшийся на свою мачту. Пахом сел на палубу, посмотрел на Глава с недоумением и через полминуты завалился набок.
Дальше был абордаж.
Глав дрался, сколько мог. Он положил двоих на сходне, третьего сбросил за борт, а потом рядом с ним оказался Ждан, и они встали спина к спине у мачты и продержались ещё сколько-то…
Никиту убили в этой свалке. Глав даже не увидел как.
Кончилось всё быстро. Генуэзцев на «Санта-Кьяре» было тридцать с небольшим, англичан набежало вдвое больше, и когда Спинола поднял руки, драться стало не за что.
Их разоружили и загнали в трюм.
То, что было дальше, Глав вспоминал потом без всякого удовольствия.
Англичане своё дело знали. Сперва отделили тех, кто в дорогом платье, и переписали их поимённо, выясняя, кто за кого может заплатить и сколько. Знатный пленник — это тоже товар, за него берут выкуп, поэтому знатных не трогали и даже кормили.
Всех прочих согнали вниз и объявили добычей.
С генуэзскими купцами, которые не потянули на выкуп, обошлись весело.
Их выводили на палубу по одному и предлагали выбрать. Под весло на английский корабль или к торговцам в ближайшем порту. Выбора, разумеется, не было, слово оставалось за капитаном, но англичанам нравилось спрашивать. Одного, пожилого, который начал плакать и объяснять, что у него в Генуе дочери, подвесили за руки к рее и оставили висеть на ветру до вечера, чтобы прочие смотрели и не отнимали у команды время. Второму, который плюнул и назвал их пиратами, выбили зубы рукоятью, а потом заставили ползать по палубе и собирать их. Купцов помоложе связали по двое и уложили под настилом на баке, где вода заливала при каждой волне.
Мессера Спинолу не тронули. Потому что он шёл первым в списке на выкуп.
Настала их очередь.
Капитана звали Джон Тревельян, был он молод, лет тридцати. Наглый, самодовольный и считающий, что весь мир принадлежит одному ему. Немецкий он знал сносно, потому что торговал с Ганзой.
— Говори, — сказал он. — Быстро.
— Я не генуэзец, — сказал Глав. — Я московит. Мой государь никогда не воевал с твоим королём.
— Твой государь, — Тревельян хмыкнул. — И кто он таков?
— Великий князь Московский Иван, сын Ивана. При нём мать-правительница.
— Не слыхал.
— Зато ты слыхал про пушки, из которых ваш король бил Ланкастера при Тьюксбери. — Глав сказал, глядя англичанину в глаза. — Их продали вашему двору в прошлом году.
Тревельян перестал улыбаться.
— Их привезли из Фландрии.
— Их привезли через Фландрию, — поправил Глав. — А отлили в Москве. И тот, кто их отлил, сидит при дворе у нашей княгини и звать его боярин Строганов. Я его человек.
Глав не знал, поверит англичанин или нет. Он вообще не был уверен, что поступает правильно, потому что боярин велел ему не отсвечивать. Но выбор стоял между «не отсвечивать» и «сесть на весло», и Глав выбирал рискнуть.
Тревельян думал долго.
Потом он спросил, что за товар, был у московита. Потом уточнил, сколько подвод и какого меху. Потом велел привести Ждана и посмотрел на них обоих.
— Хорошо, — сказал он. — Товар мой. Всё, что у вас есть при себе, тоже моё. Оружие верну, потому что без оружия вы до Пизы не дойдёте, а мне ни к чему, чтобы люди твоего боярина сдохли в канаве, и он потом об этом узнал. Высажу вас в Кадисе, дальше сами.
— Мне надо в Пизу, — сказал Глав.
— Тебе надо туда, куда я тебя высажу, — отрезал англичанин и помолчав добавил. — Ладно, через двенадцать дней в Кадис приходит наш же корабль, идёт в Неаполь. Скажешь шкиперу моё имя, он тебя возьмёт. Плату сам с ним ряди.
Глав кивнул.
Хоть товар весь пропал, как и серебро, которое Глав вёз в поясе (англичане нашли и забрали), но то, что было зашито в подошвы, не нашли, и на это они со Жданом и жили следующие два месяца. К великой удаче англичан не заинтересовали рисунки Дмитрия. И их он смог сохранить.
Из Неаполя добирались берегом, потом опять морем до Порто-Пизано, и уже оттуда, вверх по реке и по дороге вдоль неё, в город.
Во Флоренцию они вошли в начале декабря.
Глав видел за свою жизнь Новгород, Казань и Москву, и полагал, что удивить его городом нельзя.
Он ошибался.
Первое, что его впечталило, был купол.
— «Как человек мог построить такое?» — пронеслась у него мысль.
Глав постоял, задрав голову, и не смог понять, на чём это держится. Внутри купола не было ни столба, ни подпорки, а ширины в нём хватило бы, чтобы поставить весь курмышский храм и ещё осталось бы место. Он потом узнал, что строил его человек по имени Филиппо, что строил сорок лет назад и что секрет кладки не понимают до сих пор даже здешние мастера.
Второе, что его удивило, была мостовая.
Улицы во Флоренции были мощёные. Все! В Москве только начали их строить. А здесь уже всё это было. Под каменной плитой шли стоки, а по краям тянулись канавки, куда с этих плит уходила вода.
Третье… люди.
Их было много. Очень много, тысяч сорок или больше, и они все куда-то шли: половина из них торговала, а вторая что-то делала руками. За открытыми дверями стучали, скребли, красили, били по металлу. Целые улицы шерстобитов, целые улицы красильщиков, и рядом с ними лавка, где продают очки для глаз!
Как позже узнал Глав, правил городом дом Медичи — здешние ростовщики или, как тут их называли, банкиры. Не были они ни князьями, ни герцогами, а просто семья, у которой формально не было никакой должности, а на деле без их слова в городе не решалось ничего. Молодому хозяину, Лоренцо, было двадцать два года, и держал он город, судя по всему, крепко.
Глав понял это на третий день и записал себе в память отдельной строкой. Боярину такое будет любопытно.
Встали они на постой в
