вскинул я подбородок.
— Ага, и скромный, — сказала Инна. После чего забрала дочь, пошла собираться.
Оставшись с Федором один, спросил у него как дела. Он сказал, что начали обживаться, но пока мы не переехали скучновато. Да и учеников пока селить негде. Поэтому придётся часто наведываться в Москву. На это я ему сказал, что зимой лес заготовим, а по весне поставим большой дом, для обучения с классами, а при нём поставим общий дом.
— К вечеру будете готовы? — спросил я.
— Будем, — заверил Фёдор. — А ты пока куда?
— А я пока постреляю. — И перед тем, как уйти, попросил послать мужиков за Доброславом, который тоже был где-то здесь.
* * *
Пистолет ждал меня в оружейной клети, завёрнутый в промасленную холстину.
Красивая всё-таки вещь получилась. Тёмное ореховое ложе, отполированное до маслянистого блеска. Ствол длиной в полторы пяди, кованный из тигельной стали и высверленный на малом станке, собранном по образцу пушечного, только с другим воротом.
Но главное пряталось внутри.
Кремнёвый замок. Курок с зажатым в губках кремнём… огниво, полка с крышкой, которая сдвигалась сама при спуске. Мы с Доброславом долго бились над этим. Вся хитрость была в пружине: обычное железо либо ломалось, особенно при перепадах температуры, либо садилось за месяц, и курок начинал бить слабо. Пружина из тигельной стали держала звонко удар. Из десяти спусков искру теперь давали восемь, а то и девять. Для этого века — почти чудо.
Дальше — нарезы.
Внутри ствола, по всей его длине, винтом шли четыре неглубокие канавки. Резец для их протяжки Доброслав ломал раз двадцать, прежде чем мы подобрали и сталь, и угол. Зачем эти канавки нужны, здесь не понимал никто, кроме меня, и объяснять я не собирался. А смысл простой. Круглая пуля из гладкого ствола… в общем, никогда не попадёшь куда целился. Нарезы же закручивали пулю вокруг своей оси, и пуля шла прямо!
Плата за это — скорость заряжания. Пулю, обёрнутую в промасленный лоскут, приходится вгонять шомполом с усилием, чтобы она врезалась в нарезы. Полминуты на выстрел, и это если руки не трясутся. Но в бою второго раза может и не быть.
По сути, это оружие одного выстрела. Зато какого!
Я отмерил порох из натруски, засыпал в ствол, обернул пулю лоскутом, вогнал шомполом. Подсыпал мелкого пороха на полку, прикрыл крышкой. Взвёл курок.
Доску для стрельбы мне уже поставили — сосновую, в дюйм толщиной, с намалёванным углём кругом в две ладони.
Двадцать шагов.
Я поднял пистолет на вытянутой руке, выдохнул и плавно потянул спуск. Курок щёлкнул, искры брызнули на полку, полыхнуло, и следом ударил ствол, выплюнув сизый клуб дыма.
В круге, чуть правее середины, чернела дыра.
Я перезарядил и выстрелил ещё дважды. Обе пули легли в круг, одна почти впритирку к первой. На двадцати шагах пистолет клал пулю туда, куда я смотрел.
Тридцать шагов.
Три выстрела, три дыры в доске. Разброс с две ладони, все в пределах человеческой груди. Вот с такого расстояния пуля, выпущенная из гладкого ствола, уже начала бы косить.
Потом было пятьдесят*.
Для пистолета этого века, дистанция из области небылиц. Я велел поставить доску в рост человека и расстрелял десяток зарядов, не торопясь, промеряя каждый выстрел.
Семь попаданий из десяти. Три пули мимо… при этом две легли по краю, но вышли за края очерченной мишени, в которую я целился. Одна ушла в молоко. Но семь из десяти на пятидесяти шагах! А бой такой, что пуля прошивала дюймовую доску насквозь и вязла во второй, поставленной позади.
(От авторов: нарезные стволы появились в XVI веке (примерно в 1500–1515 годах). Идея была в том, чтобы винтовые канавки в стволе придавали пуле вращение — это стабилизировало её в полёте и повышало кучность и дальность по сравнению с гладкоствольными аналогами. Но технология была примитивной, нарезы часто делали вручную, их шаг и глубина варьировались, а сама пуля по-прежнему загонялась в ствол с усилием (часто с помощью молотка и шомпола), что не способствовало идеальной обтюрации (герметичности) и стабильному выстрелу.) Нарезные пистолеты того времени (16 века) давали прицельную стрельбу на 100 — 150 шагов (примерно 75–110 метров), а гладкоствольные — лишь на 25–50 шагов (18–35 метров). Мы же взяли пока самые нижние показатели, потому что это первый образец, и технологию Гг будет ещё оттачивать.)
Доброслав, наблюдавший за стрельбой с лавки, к десятому выстрелу не выдержал и подошёл.
— Давай посмотрим, ничего ли не сломалось.
Я протянул ему пистолет. Он принял его и повертел, щёлкнул крышкой полки.
— Восемь искр из десяти давеча было, — сообщил он. — А на этой неделе замочник наш пружину перекалил, две штуки в брак ушло. — Дмитрий, ты мне вот что скажи. Сколько их всего надобно?
— Для начала — на каждого курмышского воина, — не задумываясь ответил я.
Он присвистнул. Счёту, как и грамоте, Доброславу пришлось обучиться. И сейчас я следил за тем, как у него шевелятся губы, считая сколько понадобится штук и времени.
— На это же уйдут годы… — подытожил он. — Мы сейчас две штуки в месяц собираем, и то если замки идут без брака. Ствол высверлить — день, нарезы протянуть — три, и каждый пятый резец в слом. А замок вообще отдельный разговор.
— Мы только начали их делать. Но постепенно сможем мастерить их быстрее. Поставим отдельную замочную мастерскую, здесь, в Александрийске. Подбери замочнику двух подручных, из наших, проверенных, и начинай натаскивать.
— А если кто из подручных однажды сбежит с секретом? — прищурился он.
— А это уже забота не твоя, — сказал я. — На то у меня Некрас с его людьми хлеб едят. Да и, надеюсь, по весне Глав вернётся… — И чуть тише добавил: — И Лёва.
Доброслав покивал.
Я снова взял пистолет у Доброслава.
По сути, в руке у меня лежала вещь, опередившая своё время лет на сто. А по совести, на все сто пятьдесят. Кремнёвый замок Европа доведёт до ума только к началу семнадцатого века. Нарезные стволы появятся раньше, уже скоро, но ещё пару столетий останутся дорогой охотничьей забавой для князей. А тут и то и другое разом, в одном стволе, да ещё на тигельной стали.
Эти пистолеты получат все курмышские воины. Каждый. Получат со службой, как саблю и бронь, безо всякой платы. Но за утерю, понятно, не
