остерии «Ла Кампана», в квартале от площади Синьории. Место Глав выбирал по своим правилам. Два выхода, окно во внутренний двор, хозяин-вдовец с дурным характером, мало интересующийся тем, кто у него заселяется.
Тем не менее на четвёртую ночь в комнату забрался вор.
Ждан взял его на подоконнике.
Взял чисто и тот даже не крикнул. Просто не успел, как тут же оказался внутри с прижатой ко рту ладошкой и ножом к горлу.
— Свечу, — сказал Глав. — А ты молчи!
Не зная, понимает ли его воришка, Глав поднёс указательный палец к губам и тот быстро закивал головой.
Тогда Ждан дотянулся и запалил свечу.
Вору было лет пятнадцать. Худой, судя по всему, в чужих башмаках, потому как те были на три размера больше, а на левой руке не хватало половины мизинца.
— Закричишь, зарежу. Понял? — провёл ножом рядом с шеей Глав.
Мальчишка снова закивал и немедленно затараторил, но, как и думал Глав, он не понял ни слова.
За четыре месяца дороги он нахватался итальянского лишь настолько, чтобы спросить дорогу, купить хлеба и обругать возчика.
— Медленно, — сказал он. — Медленно говори. Я плохо понимаю.
— Понял, — выдохнул мальчишка.
— Тебя как звать?
— Нанни.
— Нанни, ты знаешь, что делают с ворами?
Мальчишка знал. Он побледнел так, что стало видно даже при свече.
За кражу в этом городе били кнутом на площади, а если брали второй раз, отрезали ухо, и потом человек всю жизнь ходил меченым, и никто не брал его ни в работники, ни в подмастерья.
— Синьор, — сказал Нанни, — я не крал. Я только смотрел.
— В окно на третьем ярусе. Ночью.
Нанни опустил голову, и Ждан хмыкнул.
Тем временем Глав сел поудобнее и положил нож рядом с собой.
— Слушай меня, Нанни. Я не позову стражу.
Мальчишка замер.
— Не позову, — повторил Глав. — Мне это невыгодно. Стража придёт сюда, начнёт спрашивать кто я, откуда, зачем приехал. Мне такие разговоры ни к чему. Понимаешь?
— Понимаю, — осторожно сказал Нанни.
— Умный. Теперь второе. Я тебя отпущу, но взамен ты будешь мне полезен.
— Я вор, синьор. Чем я полезен?
— Ты флорентиец, — сказал Глав. — Ты знаешь, где какая улица, кто в каком доме живёт, у кого какая лавка. Я же в этом городе слепой, а мне нужны глаза.
Нанни подумал.
— Сколько?
— Кормить буду каждый день. И платить по два сольдо, но, если соврёшь хоть раз, платить перестану, а вот это, — Глав кивнул на нож, — начну доставать.
— Три сольдо.
Глав посмотрел на него.
Мальчишка сидел на полу, растрёпанный, в чужих башмаках, с ножом в двух шагах от собственного горла и торговался.
— Два, — сказал Глав. — И ужин.
— И ужин, — согласился Нанни.
Так у него появился первый человек во Флоренции.
Нужный дом он нашёл через девять дней.
Искать пришлось иначе, чем он рассчитывал. Дмитрий дал ему имя и сказал, что Леонардо сын нотариуса Пьеро из городка Винчи, и что служит он подмастерьем у живописца по имени Андреа. Глав полагал, что этого хватит.
Не хватило. Мастерских в городе оказалось очень много.
Помог Нанни. Мальчишка выслушал описание, потряс головой и сказал, что мастеров Андреа в городе трое, но по-настоящему знаменит один, Андреа дель Верроккьо, и работает он не только красками, а всем сразу. Режет по камню, и льёт из бронзы, и золотит, и мастерская его на улице недалеко от церкви Сант-Амброджо. И что в тот год вся Флоренция про эту мастерскую говорит, потому что Верроккьо поставил медный шар на верхушку купола.
Про шар Глав уже слышал, и не раз.
Дело было громкое. Шар вышел в четыре локтя поперёк, из медных листов, и поднимать его на купол пришлось воротом с земли на страшную, как казалось Главу, высоту…
Дом нотариуса Пьеро он нашёл за три дня до того, но сразу знакомиться не пошёл.
И к мастерской в первый день тоже не пошёл.
Он встал через улицу, в подворотне напротив, и стал смотреть.
Так его учил Дмитрий. Прежде чем говорить с человеком, надо на него посмотреть.
Глав наблюдал одиннадцать дней. И то, что он увидел, сбило его с толку.
Он ждал учёного мужа, а из дверей мастерской каждое утро выходил парень.
Высокий, шире в плечах, чем Глав рассчитывал, с длинными светлыми волосами до плеч, одетый в короткий розовый плащ, какой в Москве не рискнул бы надеть и скоморох. Ходил он быстро, разговаривал со всеми подряд и смеялся громче всех в компании.
На четвёртый день Глав увидел, как этот парень остановил на улице возчика, который лупил упавшую лошадь, отобрал у него кнут и что-то ему выговаривал минуты три, а потом сам присел у морды и стал щупать лошади ногу.
На шестой день, как он купил на торгу двух птиц в клетке, отошёл за угол и выпустил их. Заплатил и выпустил. Торговка орала ему вслед, а он смотрел, как они уходят в небо, и стоял так, пока они не пропали.
Тогда Глав стал понимать, зачем боярин посылал его за полсвета. Этот человек был другим…
На седьмой день он подкупил подмастерье из соседней лавки и через Нанни выяснил остальное.
Леонардо, сын сера Пьеро. Был незаконнорожденным. Отец, нотариус при синьории, человек уважаемый, женат вторым браком, и сын от служанки в его дом хоть и вхож, но не наследник, и в цех нотариусов ему хода нет никогда, потому что незаконнорождённых туда не берут. Оттого его и отдали в живописцы, ремесло без роду.
В мастерской у Верроккьо он не первый год и давно вышел из учеников, но уходить и создавать свою мастерскую он не спешил. При нём там же постоянно тёрся Лоренцо, на вид шестнадцати лет. Но он мало интересовал Глава.
Но самое главное было в том, что три раза в неделю, ближе к полуночи, Леонардо уходил из мастерской через задний двор.
Глав проследил за ним дважды. И оба раза до одного и того же дома в квартале красильщиков, где жил мастер по золоту и серебру, и оба раза Леонардо не входил в дверь, а лез по стене на второй ярус, где ему открывали ставню.
У золотых дел мастера была дочь. Звали её Фьора, было ей семнадцать, и отец её, по словам Нанни, обещал
