Великий князь пришёл в себя ещё до полуночи, голова у него будет болеть с неделю, и трогать его пока нельзя, но опасности нет. У Олены, моей подруги детства, тоже всё будет в порядке. Не стал я вдаваться в подробности.
Шуйский шумно выдохнул и перекрестился.
— Слава Богу.
— Слава Богу, — эхом отозвался Олелькович и добавил. — Дмитрий Григорьевич, а девка твоя… — он запнулся, поправился. — Подруга твоя. Она ведь сперва княжича из огня вытащила, а после тебя из-под копыт вытолкнула. Я с крыльца всё видел.
— Так всё и было, — согласился я.
— У нас за такое в грамоту вписывают, — задумчиво сказал литвин. — И в род поднимают.
— У нас тоже, — сказал я. — Иногда.
Мы постояли ещё немного, помолчали о своём, и разошлись по комнатам.
Дождь так и не кончился.
POV
Баварские земли.
замок Блютенбург под Мюнхеном.
Барон Гюнтер фон Вальдбранд стоял у высокого окна и держал письмо обеими руками.
Читал он его в четвёртый раз. Не оттого, что не понял с первого, а оттого, что хотел прочувствовать каждую строку заново.
Печать он уже проверил и на просвет, и ногтем. Свинцовая булла, на одной стороне головы апостолов, на другой имя. Подделать такое можно, но не для него и не с такой оказией. Всё-таки письмо вёз протонотарий, ночевал в замке и уехал только утром.
Павел Второй писал витиевато, как и положено римской курии.
Святой Престол, писал понтифик, со скорбью взирает на то, как христианский мир истощает себя враждой, в то время как турок стоит уже на Дунае и берёт крепости одну за другой. Святой Престол видел и оценил доблесть, явленную у речки Няжлов, и знает чьим разумением та победа была устроена. Святой Престол помнит и о просьбе, поданной год назад через кардинала-племянника.
Дальше шло главное.
Апостольский престол не находит препятствий к тому, чтобы в достойнейшем из германских государей увидеть будущего защитника веры и увенчать его сообразно заслугам. Империя, писал Павел, не есть достояние одного дома, и Господь не связал себя обещанием вечно держать корону на одной голове. Тот, кто носит её ныне, за без малого тридцать лет не выставил против неверных ни единого полка, растерял италийские земли и торгуется с турком о пошлинах, вместо того чтобы гнать его в море.
Дальше следовали условия, и вот их он перечитывал особенно внимательно.
Первое. Прежде венца герцог Альбрехт должен принести Святому Престолу открытое покаяние за грех своего предка.
Это была старая рана, и Рим её помнил лучше, чем сами баварцы. Полтораста лет назад Людвиг Баварский, из того же дома Виттельсбахов, надел императорский венец против воли папы, был за то отлучён, а в ответ посадил в Риме своего антипапу и объявил, что власть государя от Бога напрямую, без посредников. Церковь такого не забывает.
Условие звучало так. Герцог всенародно отречётся от заблуждений предка, признает, что императорское достоинство подаётся через помазание преемника Петра, и внесёт вклад на поминовение душ, пострадавших в той распре.
Второе. Инвеститура. Право ставить епископов в баварских землях остаётся за Римом целиком, без оговорок и без тех обычаев, на которые ссылались герцогские канцлеры последние сорок лет.
Третье. Десятина на войну с турком, собираемая по всем германским землям, идёт мимо имперской казны, прямо в апостольскую камеру.
Четвёртое. В течение трёх лет от коронации выставить войско на Дунай, не менее оговорённого числа копий, и вести его самому либо через того, кого назовёт Святой Престол.
И пятое, самое короткое. О преемстве. Наследование в доме, увенчанном апостольской милостью, не оставляется на усмотрение самого дома. Всякий брак, могущий переменить порядок наследования, заключается с ведома и одобрения Рима.
Гюнтер дочитал и опустил письмо.
Первые четыре пункта его не занимали. Покаяние всего лишь слова. А они, как правило, ничего не стоят. Тем более что произносить их тестю. Епископы… ну, пусть Рим ставит, епископ живёт в своей земле и ест хлеб той земли, а не римский. Десятина, ну это цена и надо сказать для этого времени вполне честная. Деньги на то и деньги, что приходят и уходят. Войско на Дунай он и без того поведёт и не только на него. Но это Папе знать ни к чему…
Но вот пятый пункт стоил всех прочих.
Рим оставлял за собой ключ от наследства. Рим прямо писал «без нас никто в вашем доме не женится так, чтобы это меняло очередь».
Значит, Рим уже считал очередь. Вернее, не так. Они понимали, к чему стремится Гюнтер. Хотя было глупо полагать, что в курии сидят глупые люди. Как и догадывались, что старший сын герцога несколько месяцев назад прилёг в родовой усыпальнице непросто так. Так ещё и младший отрок здоровьем не славится. Остаётся дочь герцога, которая замужем за ним…
Гюнтер усмехнулся и в этот момент в дверь постучали.
— Войдите.
На пороге стоял Влад.
— А, Влад. Проходи.
Цепеш вошёл, притворил за собой дверь и сразу внимательно глянул на хозяина. За прошедшее время он выучил это лицо и научился читать по нему больше, чем следовало бы позволять кому-либо.
— Друг мой, ты прямо светишься, — сказал он. — Что случилось?
— Папа даст корону Альбрехту. Как и обещал. — Гюнтер поднял письмо двумя пальцами и снова уронил на стол. — Осталось совсем немного.
— Что ж, — Влад подошёл ближе. — И как только это произойдёт, ты выполнишь своё обещание?
— Конечно, Влад.
Гюнтер отошёл от окна и сел в кресло, вытянув ноги.
— Венгрии нужен хороший король. А сейчас на её престоле сидит человек, которому в короне тесно.
— Матьяш, — с ненавистью произнёс Цепеш.
Гюнтер изобразил сочувствие на лице. Барон давно просчитал Влада и знал на какие точки давить.
— Скажи, друг мой, что он сделал за эти годы? Папа собрал по всей Европе деньги на поход против турка и отдал их ему. И куда пошли те деньги? На войну с чехами. Да. На покупку баронов. ДА! На корону святого Вацлава, которую он себе примеряет уже третий год… Он делал с ними всё, что что угодно, но не отбросил турка.
Гюнтер видел, как Цепеш напитывается праведным гневом. Он специально взращивал в нём нужные чувства. Что же до ненависти… то в Цепеше её было полно.
— Он держал в яме девять лет
