занятно выходит, — сказал он. — Барон ведь тогда тоже про тебя расспрашивал.
Глава 18
— Про меня?
— Да. Его интересовало всё, что мне известно. — Олелькевич сделал глоток пива из кружки, продолжил. — Он расспрашивал про Москву про боярство, про тех, кто властью недоволен, и всё в таком роде. Про тебя. — сказал он и выразительно посмотрел в мою сторону. — Но дело в том, что я тогда тебя в глаза не видел, знал по слухам, так сказать, через третьи руки. Так что не волнуйся, Дмитрий, ничего я ему сказать не мог, потому что знать мне было нечего.
— А что было дальше? — спросил я.
— А ничего, — ответил Олелькевич. — После он быстро потерял ко мне интерес и сославшись на дела покинул моё общество.
Олелькович ненадолго задумался. Потом спросил в лоб.
— Вы знакомы? И почему мне кажется, что неприязнь у вас взаимная?
— Тебе показалось, — попытался отмахнуться я.
— Может, и показалось, — легко согласился князь.
Но по глазам было видно, что он не поверил мне ни на грош.
— А рассказать можешь, какой он? — попросил я. — Просто любопытно, что за человек османов бьёт.
— Умный, — сказал Олелькович подумав. — Очень умный. И в меру хитрый. У герцога он в большом почёте, недавно взял за себя его дочь. И если слухи не врут, Павел в Риме готов даровать Альбрехту корону над германскими землями. Сам понимаешь, кто в этом случае встанет за троном.
— Он уже всё взял под контроль? — тут же спросил Шуйский.
— Да, — просто ответил литвин. — Двор, казну, войско. Тесть без него шагу не ступает. И мы с Казимиром, к слову, сходимся в одном, что рано или поздно этот барон начнёт смотреть на соседей. Своей земли ему станет мало. Такие люди, как он, мне кажется, не умеют довольствоваться малым.
Я кивнул и глотнул пива, чтобы занять руки.
— Дмитрий Григорьевич? — окликнул меня Олелькович. — Ты где витаешь?
— Прикидываю, сколько твой Казимир согласился бы платить за спокойные западные рубежи, — соврал я, и литвин рассмеялся, поняв, что это шутка.
— А что в Париже? — спросил я, уводя разговор в сторону.
— Не знаю, — Олелькович пожал плечами. — Париж от нас далеко. Людовик с бургундцем грызётся, ему не до османов и не до Венеции. Королевство сильное, спору нет, людное и богатое, но смотрит оно нынче не на восход, а на Бургундию. А нам, честно скажу, ближние соседи спать не дают крепче дальних. Большая Орда с Крымом заботят. Вильн куда больше, чем все французские дела вместе взятые.
(От авторов: В Париже в это время сидит Людовик XI, король, которого потомки прозовут Всемирным пауком. Он ведёт бесконечную тяжбу с Карлом Смелым Бургундским, плетёт союзы и скупает людей, и до восточных дел ему в самом деле нет никакого дела. Пока нет.)
— Разумно, — согласился я. — Ну а в главной войне кто верх возьмёт, как мыслишь? Осман или Венеция?
— Венеция, — сказал Олелькович. — Деньги решают. У дожей золота столько, что они могут флот терять и заново строить хоть каждый год.
— Деньги решают до какого-то предела, — не согласился я. — А дальше решают люди. У Мехмеда подданных впятеро больше, казна не пустеет, и больших войн он ещё не проигрывал. Венеция навоюется, посчитает убытки и купит мир. Заодно и союзников своих продаст, с них станется.
— Мрачно смотришь, Дмитрий Григорьевич.
— Трезво, — сказал я. — Это разные вещи, хотя выглядят одинаково.
Шуйский, слушавший нас вполуха, зевнул во всю пасть и хлопнул ладонями по коленям.
— Так, у нас пиво стынет, а вы Европу делите. Она без нас как-нибудь до утра достоит. Пошли в парную.
Возражений не нашлось. Мы забрали веники и пошли.
POV
Мария Борисовна вернулась из бани в отведённую ей комнату, позволила Дуне расчесать и убрать волосы, отдохнула у тёплой стены. А когда почувствовала, что мысли улеглись, велела служанкам сходить вниз.
— Позовите ко мне Олену. Кузнецову дочь, что при детях ходит. Скажите, Великая княгиня говорить с ней желает.
Время она выбрала со всей возможной точностью. Дмитрий сидел в бане и просидит там ещё долго, мужчины из парной быстро не выходят. Мальчишки в доме, но им не до взрослых. Лучшего часа для разговора с глазу на глаз можно было не ждать.
Сам разговор она обдумала ещё в парной. В её жизни хватало препятствий, и почти все они рано или поздно убирались с дороги. Кузнецова дочь не выглядела сложным случаем. Девка без рода, без защиты, без прав. Предложить ей столько, чтобы отказ выглядел безумием, и подпереть предложение угрозой, чтобы безумие не выглядело соблазнительным. Простая работа.
Отчего же тогда, ожидая её, Мария Борисовна дважды поймала себя на том, что расхаживает по комнате? Этого она предпочла не выяснять.
Олена вошла тихо, поклонилась от порога и застыла, глядя в пол.
Мария Борисовна рассматривала её, не торопясь начинать. Ей было любопытно, и она честно себе в этом призналась.
Что ж. Девка была хороша. По-настоящему хороша, без скидок. Коса в руку толщиной, тёмная, с медовым отливом у висков. Кожа чистая, ни оспины, ни пятнышка. Стать такая, что иная боярышня от зависти слегла бы… Даже простая рубаха с передником сидела на ней так, будто её шили лучшие мастерицы.
Мария Борисовна поймала себя на том, что ищет изъян. Придирчиво, по-женски, как ищут трещину в чужом жемчуге. И не находит. От этого внутри поднялось глухое раздражение.
Теперь, по крайней мере, было понятно, чем эта девка могла привлечь Дмитрия.
— Оставьте нас, — велела княгиня.
Служанки вышли и дверь за ними закрылась.
Мария Борисовна подошла ближе. Олена продолжала смотреть в пол. Тогда княгиня протянула руку и аккуратно, двумя пальцами, подняла её лицо за подбородок.
Глаза у девки оказались спокойные. Испуга в них не было. Была настороженность, и была усталость, какой у молодых быть не должно.
— Так вот ты какая, — негромко сказала Мария Борисовна. — Что ж, ты и впрямь хороша собой, я это признаю. Врать не буду, понимаю его. — Она опустила руку. — Вот только скажи мне, Олена, ты
