исходят от женских тел. Они окружают крупного дикаря. Наверно — согревают, ублажают, пока признаки беременности не становятся заметными. При мысли, что происходит с монахинями на сносях, Рикас сильнее вцепился в эфес шпаги.
Можно сколь угодно рассуждать о ценности человеческой жизни вообще, о необходимости каждой расы пройти положенные этапы развития на пути к цивилизации, включая самые неприглядные, о недопустимости вмешательства в дела других народов… Это всё абстрактно.
А когда видишь перед собой конкретное зло, то не вправе прятаться за рассуждениями. Даже о чистоте кармы.
Ближайшая женщина зашевелилась и открыла глаза. Рикас внутренне сжался. Переполошит орду раньше времени…
Она не издала ни звука, когда незнакомец в чёрном меховом комбинезоне одним ударом остро заточенного клинка отсёк голову вождя, словно сбил шляпку с огромного ядовитого гриба. Затем деловито отёр мёртвый лоб над выпученными глазами от белого порошка, чтобы подданные не питали иллюзий об отлёте души предводителя в рай. Прирезанный во сне райских почестей не достоин!
— Тихонько будите остальных женщин и пробирайтесь к выходу! У вас одна минута!
Заполошенно оглядываясь на тея и отрубленную голову в его руках, монахиня что-то зашептала на ухо одной, потом другой товарке. Точно перепуганные мыши, они шмыгнули в сторону выхода, стараясь не задеть спящих воинов.
Надеясь, что никто из них не пальнёт спросонья из лука, Рикас развил кипучую деятельность. Сначала распалил факел, прибавив немного света в мрачный зал, потом забрался на укороченную тушу с головой в одной руке и факелом в другой.
Начали…
— Презренные росомахи! Вы — прокляты! Ваш вождь Торборг убит как трус! Вы тоже умрёте!
Спектакль дешёвый и плохо сыгранный, но когда спросонья видишь отрезанную голову наместника Бога на Земле и громкий голос его убийцы, наверно, это производит впечатление. Чтобы его усилить и закрепить, Рикас подбросил голову и врезал по ней сапогом, будто играя в мяч, она улетела к дальнему концу дацана, мелко брызгая кровью. А потом в ход пошла шпага.
Тей намеренно не стрелял. Огнестрельное оружие, дикарям хорошо известное, имеет свойство замолкать, истратив патроны. Как бы ни было плохо с соображением и арифметикой, даже самый тупой смекнёт, что нет в мире револьвера, имеющего комплект боеприпасов на такую толпу. Поэтому — холодной сталью, без грохота пальбы, только под крики ужаса.
Первых он заколол, ещё не успевших подняться, отдав управление телом в полное распоряжение Силы, она хлынула в самые жуткие глубины души, воззвав к самым жестоким инстинктам. Рука перестала чувствовать усталость — шпагой водила Сила…
Тейский клинок — скорее колющее, нежели режущее оружие. Но у умелого фехтовальщика, с бурлящей Силой внутри, шпага работает в любой ипостаси, даже как ударно-раздробляющее, когда рукоять на отлёте врезается в чей-то висок…
Конечно, он убил совсем небольшую часть отдыхавшего воинства. Рикас стремился посеять панику и преуспел. Дикари бросились к выходу, к окнам, отталкивая и затаптывая друг дружку.
Через разбитые стёкла проник рыжеватый свет: занялись пожары. Племя собиралось устроить поджог, покидая Шанхун? Ну, так вы и покидаете. На тот свет. От стопок соломы занялись дома по периметру. Кольцо огня, вопящая толпа, перепуганная до смерти, что ещё нужно?
А, вот что нужно — с крыши залаяла пулемётная винтовка, один наводит, второй вращает длинную рукоять для перезарядки и подачи патронов. Громоздкое, но грозное оружие.
Хлопки одиночных выстрелов доносились с разных сторон. Гвардейцам приказано не пытаться остановить толпу — только обстреливать бегущих и подгонять их к краю города. Как только удалятся от пылающих зданий, угодят в январскую стужу. Мороз воюет на стороне освободителей.
К утру вдобавок поднялась пурга. Неверные солнечные лучи едва пробились через неё, осветив Шанхун словно склеп, в который открылась дверь. Но ни в одном склепе не бывает столько трупов сразу!
Рикас внутренне ёжился при виде плодов ночной бойни. Икарийцев тоже погибло много, к центральному дацану подтянулось всего двадцать три человека, включая его и Дара. Остальные — зарубленные саблями, получившие стрелу или пулю — где-то лежат меж домов, жертвы чужой войны.
Снег был чёрный, сажа вперемешку с кровью, пока следы ночного кошмара не упрятала пороша, превратив неподвижные тела в продолговатые сугробы.
— Полагаю, большинство сбежало из города, синьор, — устало произнёс Дараньон. Он опустился на один из сугробов, не пытаясь определить — там деревянная колода или человеческое тело. Беспредельная усталость после нервного напряжения напрочь отбили разборчивость. — Молю Создателя, чтобы они не вернулись.
Вернулись.
На площадь перед главным дацаном потянулся люд — дикари, монахи, монахини. Из варваров почти исключительно женщины, большинство с детьми. Могли тихонько расползтись по домам, возможно, часть так и поступила.
Одна из туземных женщин увидела Рикаса, выделив его по лишь ей известным признакам, указала на него рукой, заголосила. Тей схватился за револьвер, но набежавшие дикарки и не думали нападать — повалились лицом в снег, выкрикивая что-то вроде «вождь-росомаха».
— Уничтожив их верховного вождя и претендентов на этот пост, вы получили право возглавить племя, — раздался голос Наркиса. Хорошо, что в сдержанном голосе монаха не прозвучало ни намёка на насмешку вроде поздравления с должностью. Рик мог бы не сдержаться.
Ему было не до шуток. Сам отдал приказ не щадить. И что теперь? Собрать два десятка выживших теев и продолжить резню? Дикарки, похоже, и особо сопротивляться не будут, раз великий вождь так решил.
— Наркис, у вас есть что-то вроде пригорода?
— Не понял, синьор.
— Ну… группа зданий на отшибе. Согнать их всех, дать зерна… В марте пусть убираются.
Монах покачал головой.
— Значит, стеречь их до весны… Нас и так мало, люди не склонны к насилию.
— Зато ничего не имеют против, чтобы пригласить нас, и насилие льётся через край. Наркис! Неужели ты не понимаешь, сегодняшняя ночь легла тяжестью и на нашу, и на вашу карму? Думаю — в равной степени. И я не желаю отягощать её ещё больше, хоть не верю в сансару.
Глава двадцать четвёртая
Сколько лет Верховному ламе? Двести? Или триста? Выглядел он на четыреста.
Никакие самоутешения о перерождении убиенных, о неотвратимости предначертанного, о необходимости хранить ровное состояние духа в любых обстоятельствах не могли заслонить тот факт, что город, в котором лама жил веками и правил им десятки лет, обращён в руины, разграблен и наполовину сожжён, а население вырезано.
Лама Кагью мелкими шажочками вышел из здания библиотеки, также основательно пострадавшего. Его поддерживал крепкий мужчина в монашеском одеянии, контрастирующем с короткой винтовкой на ремне. Трое других держали такие же винтовки наперевес.
— Наркис-с… — старческий голос говорил
