тело в грузовик, но не справился с управлением и сорвался в овраг. Он тоже погиб. Марине тогда было шесть, она была дома. И она что-то увидела. Что-то настолько ужасное, что предпочла это забыть. Убийство? Скорее всего. Но воспоминания об этом никому не могли навредить. Все и так знали, что произошло, и убийца погиб следом за жертвой. Дело закрыто. Если только тогда в доме не было кого-то еще.
Аня повернулась к Рите:
– Вы тогда работали в полиции и в ту ночь дежурили, так что вызов поступил прямо к вам. Вы поехали в Верхнюю Тьму, но вас отстранили, потому что убитой оказалась ваша сестра. Вы остались в расследовании как свидетель, близко знавший Павла и Люсю. Однако были в курсе всего, ведь так? В маленьких городках коллеги быстро становятся второй семьей, а у вас еще такая непростая профессия. Вряд ли им хватило бы твердости держать вас в неведении. – Аня сделала паузу. – Как быстро вы поняли, что Павел не мог ее убить?
Рита закрыла лицо ладонями. Ее щеки пылали. Поцейко бросил взгляд на Михаила Васильевича, но тот только покачал головой и прижал палец к губам.
– Вы видели фотографии с места преступления и с места аварии, – продолжила Аня тихо. – Вы читали опись найденных вещей. Михаил Васильевич, не хотите продолжить?
Полицейский улыбнулся и протянул ей фотографии:
– Лучше уж вы сами. Это ваша догадка, Аня.
Она чуть покраснела и повернула фотографии так, чтобы было видно остальным.
– Вот здесь, смотрите. Видите, на полу, среди стекла? Это очки. Они разбились, когда упал и сломался стол. Из всей семьи только у Павла было плохое зрение. На всех фотографиях он неизменно в толстых очках. Я подумала, что у него была еще одна пара, для вождения, и попросила Михаила Васильевича проверить опись. Но на месте аварии никаких очков не оказалось. Ни целых, ни разбитых, вообще ни единого следа. Так каким же образом он смог ночью, в плохую погоду, сесть за руль? Он ведь ничего не видел!
Рита всхлипнула. Аня положила руку ей на плечо.
– Тогда же вы стали говорить о его зависимости. Это ведь тоже была неправда, да? Никто из друзей и соседей об этом не знал. Они соглашались, что Павел мог выпить лишнего на праздник, но алкоголизма никто не замечал. Однако вам верили. Вы ведь были частью семьи, а значит, знали его лучше. Да и дело так становилось намного проще.
– Да зачем ей это делать-то? – взревел Семен. – Это же ее родная сестра!
– Правда, – согласилась Аня. – Зачем покрывать убийцу сестры? Разве только этот убийца – Алексей.
– Я ее не убивал! – Алексей попытался вскочить, но Михаил Васильевич толкнул его на место. – Ни ее, ни Пашу! Пальцем не тронул!
– Тогда расскажите нам, как вы здесь оказались и что пытались вытащить из-под кровати.
Алексей сник. Он поднял было руку, чтобы провести по волосам, но вспомнил про наручники и зажал ладони между колен.
– Ведь вы уже знаете, – сказал он. – Я пришел за картиной.
– За пропавшим Ренуаром, которого вы с Павлом украли из музея? – уточнила Аня.
Алексей поморщился, как от зубной боли, и кивнул. Федор Поцейко у дверей громко цокнул языком: Алексей только что признался в преступлении, которое он не мог распутать пятнадцать лет.
– Помните, Павел одно время работал в Темском музее, охранником? – продолжила Аня. – Потом он оттуда ушел и устроился в школу, где вел театральный кружок и преподавал рисование. Я точно не знаю, кто именно и как ограбил музей, но думаю, что с тех пор, как Павел уволился с работы, там не меняли сигнализацию и замки. Это стоит денег, а с финансированием у музеев всегда не очень хорошо. Я не думаю, что Павел выкрал картину сам. Скорее всего, он рассказал все, что нужно, своим сообщникам, а сам постарался обеспечить себе надежное алиби. Он знал, что будет одним из первых, кого станут подозревать после ограбления.
– Погодите-ка, – вмешался Поцейко. – Вы сказали – «сообщников»? Так, значит, вот этот вот был не один?
«Вот этот вот» поднял голову и попытался пригвоздить полицейского взглядом, но наручники и Михаил Васильевич за спиной сильно снизили эффект. Алексей поджал губы и сел прямее.
– Не один, – кивнула Аня. – Их с самого начала было трое.
Она показала следующую фотографию. Но до того, как кто-то понял, что на ней, в дверях появился Алишер. Он вел перед собой неопрятного мужичка в толстой куртке и розовой шапке.
– Ох ты ж ё! Макс! – воскликнул сторож.
Мужичок дернулся и зашипел от боли. Его правая рука была заломлена за спину. Алишер усадил его на стул и мрачно улыбнулся:
– Бродил у дома, как вы, Михаил Васильевич, и говорили.
– Ну что же, теперь все здесь, – сказала Аня. Она вернулась к фотографии: – Вот здесь вы ссоритесь. Это за три дня до убийства Люси, ее день рождения. Я думаю, ссора была как раз из-за картины, так? Что случилось? Павел забрал ее себе и не захотел отдавать?
– Что за?.. – начал Макс.
Он заозирался. Потом заметил на столе прямоугольный предмет, завернутый в бумагу, и ругнулся.
– Я думаю, он хотел вернуть картину обратно, – сказала Аня. – Павел действительно любил искусство и хорошо в нем разбирался. Для него картина была чем-то большим, чем деньги.
– Ага, как же! – фыркнул Макс. – Это же он ее украл! И спрятал! А мы с Лехой хотели ее вернуть! Только не знали, куда Пашка ее засунул. Пятнадцать лет искали, скажи, Лех?
Но тот только отвернулся. Тогда заговорил Иван:
– И что, вы совсем не имеете к этому отношения? И картину у него ни разу не видели?
– Пф! Да откуда нам! – Макс расплылся в ухмылочке. – Он как-то по пьяни проболтался, что украл, мы и давай его уговаривать все вернуть. А он – ни в какую. Уеду, говорит, отсюда, дом куплю в городе. Дочку обеспечу.
Рита скривилась. Она не мигая смотрела на Макса, но тот вдруг повернулся к ней и подмигнул. Ее передернуло.
– А почему тогда на картине ваши отпечатки? – медовым голоском уточнил Иван.
– Так это… может, я в музее ее как-то тронул… Или… Да, помню! Он же нам ее все-таки показал! Правда, Лех? Ну, чего молчишь?
Но Алексей даже на него не посмотрел. Ане показалось, что он готов плюнуть от отвращения.
– Хватит, – сказал он. – Хуже ты мне уже не сделаешь. Паша был хорошим человеком, он понимал, что картина – это сердце музея. Ради нее приезжали туристы, и вся Верхняя Тьма жила за счет них. Не только, конечно, но очень во многом. Когда картина пропала, музей потерял доверие
