Я старалась послать Трише ободряющий взгляд, но Ивонна, сотрясаемая праведным гневом, загораживала от меня девушку. Мне было видно лишь, что Триша спрятала ноги под стул, как будто хотела защититься, свернувшись в клубок. Возможно, она пыталась притвориться мертвой.
— Ну, Триша, — продолжала Ивонна, — вот тебе мой совет насчет развития. Никогда не пиши никому, кто в сто раз важнее, чем ты была, есть и будешь!
Ивонна направила Вивьен, которая вышла из своей кабинки поглазеть на представление, своеобразную полуувядшую улыбку и вышла в коридор, задержавшись лишь для того, чтобы для полноты картины врезать ногой по шкафчику Роберта. Тот задохнулся, но мудро предпочел притвориться, что его одолел приступ кашля. Дверь хлопнула, но мы продолжали сидеть в ошеломленном молчании до тех пор, пока шаги Ивонны не затихли вдали.
Я опять посмотрела на Тришу. Она стиснула руками голову, ее сотрясали безудержные рыдания. Кимберли выглядела успокоенной и даже отчасти гордой тем, что это не она попала в беду. Мне очень хотелось подойти к Трише и попытаться ее утешить, но мой богатый опыт работы в «Глориос» подсказывал, что сейчас было не время предпринимать какие-либо действия. Отбоя «тревоги» пока никто не давал. Я вернулась к своим делам и попросила Дагни объединить входящие звонки, поступившие за последние десять минут, с моими, чтобы мы могли вовремя поспеть с обновлением списка для Аллегры. Сцена здорово потрясла меня, и мне нужно было успокоиться, чтобы вернуться в обычное русло.
Затем я услышала из соседней кабинки:
— Триша. Триша. Триша. Сейчас же иди сюда.
Не знаю, почему Вивьен решила беседовать с Тришей за закрытыми дверями, — мы все равно слышали каждое слово.
— Я не знаю, зачем ты это сделала. Ты можешь мне сказать — зачем, Триша? — Вивьен изъяснялась в манере строгой воспитательницы детсада, перед которой стоит дитя, изрисовавшее стену. Мне было слышно, как Триша всхлипывала. Она объясняла:
— Я прочитала в книге, что если тебе интересна чья-то деятельность, то нужно написать вежливое письмо.
Ох, дерьмо! В «Глориос пикчерс» не спрашивали: «Какого цвета ваш парашют?» Скорее, просто выдавали самый старый и рваный. Это была тонкость, которую ни Дагни, ни я не собирались растолковывать практикантам. Они были временными работниками, и если узнавали что-то во время своей практики, то лишь по счастливой случайности. Неужели мы внушили им заблуждение, что администрацию интересуют их виды на будущее?
— Триша, — сказала Вивьен, — я понимаю, что ты хотела как лучше, но сделала ужасную глупость. Ивонна права. Нельзя просто взять и написать письмо. Ты практикант, ты не можешь писать письма всякий раз, когда тебе заблагорассудится. Как же мы можем тебе доверять, если ты будешь и дальше писать письма?
Вивьен не только троекратно повторяла имена, но и как минимум семикратно излагала свое мнение. Потратив на это пять минут, она наконец произнесла слова, которых мы все боялись:
— Собирай свои вещи и уходи.
Тришу выгнали за письмо — «за создание помех в деятельности отдела связей с общественностью», в формулировке Вивьен.
Кимберли уже приняла решение занять недружественную позицию в отношении аутсайдера, который сделал такую огромную глупость. Она бесцеремонно помогла Трише собрать пожитки, бросая ее вещи в пустую коробку из-под туалетной бумаги. Туда же полетел уже увядший букет. Меня растрогало и одновременно поразило, что Триша его сохранила. Нам с Дагни нравилось работать с практикантами, теперь же эта работа казалась мне очередным провалом. Но только на сей раз неприятности коснулись — и очень чувствительно — не только меня.
Триша всхлипывала, укладывая последние вещи и пробираясь сквозь шаткий лабиринт кабинок. Весь отдел вернулся к своим делам, изображая занятость. Никто не поднял головы и не попрощался.
— Подожди, — сказала я мягко. — Хотя бы пойди и немного умойся.
Триша пошла за мной в туалет, и я, пока она умывалась, держала коробку. Затем я спустилась с ней в лифте, поймала такси и помогла ей усесться. Я попросила ее не переживать. Но сама переживала. Я поверила Кларку, когда он сказал, что мое первое столкновение с Вивьен было лишь ритуалом. Теперь, пять месяцев спустя, я поняла, насколько близка была к тому, чтобы лишиться работы, и как на самом деле ненадежно мое положение.
Вернувшись в лифт, я поднялась на последний этаж, вскарабкалась по лестнице на крышу и села, привалившись к парапету. Я не была здесь с тех пор, как мы сидели на крыше с Кларком, в разгар зимы. Сейчас воздух был тяжелым и душным. С моего места, меж старой фабрикой и башнями новостроек, был виден фрагмент статуи Свободы. Я смотрела на часть факела и пару зубцов короны. Я думала о странах, где людей сажают в тюрьму за написание писем, и размышляла над только что увиденным — двумя уродливыми, оскорбительными проявлениями власти, однозначно отравившими всех свидетелей, парализованных страхом. На наших глазах Тришу растерзало чудовище, и никто даже не пикнул. В ближайшие месяцы мне предстояло вновь и вновь вспоминать этот день.
ЗНАМЕНИТОСТЬ
В шесть утра, вынося мусор, я была уже одета в черное шелковое платье и туфли без задников. На улице похолодало, пришлось добавить черный свитер, который я набросила на плечи и завязала узлом. Нелегко подыскать наряды, годившиеся как для рабочего дня, так и для вечерних мероприятий, а потому за последние восемь месяцев к моему гардеробу добавилась целая коллекция пелерин, кардиганы, расшитые блестками, и один бархатный плащ.
Задержавшись на секунду возле штабеля старых газет и пытаясь вспомнить, какого цвета бак для пластика и стекла, я напомнила себе положить в сумочку лишнюю пару колготок, на всякий случай. Мне предстоял долгий день: сначала «хиты», затем подготовка к премьере «Петь может каждый» и, наконец, поездка в особняк в Ист-Сайд на вечерний прием. Вернувшись в подъезд, я пробежала в уме список дел, чтобы убедиться, что позаботилась обо всем необходимом на день и вечер.
Пока я ждала лифт, рядом со мной остановилась женщина с собакой. Это была медсестра средних лет, переехавшая в наш дом вскоре после меня. Когда я нагнулась погладить ее очаровательного коккер-спаниеля, она внезапно подтянула поводок, чтобы я до него не достала.
— Он кусается? — спросила я.
— Нет, — отрезала женщина. Когда двери лифта открылись, она притянула собаку к себе и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь: — Мы поедем потом.
Может быть, она решила, что я возвращаюсь с какого-нибудь ночного загула? Если бы так. Не считая флирта с Эллиотом, у меня уже много месяцев не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего настоящее свидание. Впрочем, я надеялась, что ситуация изменится. Вчера Эллиот позвонил и спросил, буду ли я на премьере. Возможно, потом нам удастся выпить вдвоем.
