"В круге первом", так это то, что он — наглядная иллюстрация к двум философским подходам. Варлам Шаламов, что утверждал — любой день в лагере есть опыт отрицательный, каторга скотинит и зверит человека, и ничего в ней хорошего нет. Второй подход — это то, что повторяли актёры в бесконечных рекламных интервью канала "Россия".
Типа, вот мы пришли к Солженицыну, и поняли, что всем лучшим в себе он обязал испытания, выпавшим на его долю… Причём это говорил не один актёр, а как-то все сразу и по очереди.
Я сразу вспомнил то, как в давние времена я сидел на семинаре студентов Литературного института. Одна добрая душой девушка средних лет там всё говорила о том нравственном преображении, что случается с писателем от тюрьмы и сумы.
И всё приводила в пример Солженицына.
Я был хамло, и торопился пить в угловое кафе "Циплёнок". Оттого, для экономии времени, я предложил всех литературных студентов совать на Колыму. Сначала на полгода преддипломной практики на нарах. А кто хочет всё-таки стать настоящим писателем — семь лет строгого режима — и все дела.
И стране польза, и новый Гоголь родился.
Извините, если кого обидел.
01 февраля 2006
История про круг. Третья
Я с некоторым запозданием прочитал дискуссию у Соколова о звонке в американское посольство.
Там вполне себе хорошие демократические люди, говорят о том, что дипломат, сдавший советских разведчиков в Америке спасал цивилизацию. Другие и вовсе. говорят, что Солженицын художественными приёмами оправдывает предательство.
На самом деле, это едва ли не самое интересное место в романе.
Да, все кажется, уже знают, что в нескольких редакциях этот звонок выглядел по-разному. Сначала сдавали шпионов ас атомной бомбой, потом, в надежде на советскую публикацию повод звонка был изменён, и наконец, явилась новая версия с возвращёнными разведчиками (кто хочет, я заменю их шпионами — не жалко, а им всё равно).
Так вот — этот мотив предательства (кто нервничает — можно заменить на мотив раскрытия тайны) просто замена Сартра в нашей глуши.
Например, сгустились из исторического тумана великие немцы — Штауфенберг и Гайзенберг. Мне, к сожалению, неизвестен источник сильной цитаты из Гайзенберга "В тоталитарном государстве долг каждого порядочного человека — совершить государственную измену", на который Соколов делает вполне вменяемый комментарий. Соколов говорит, что это довольно хитрая максима — возможен вариант, когда человек без должных на то оснований объявляет свое государство тоталитарным, чтобы тем самым оправдать совершаемые им, человеком, действия.
Во-первых, что дороже — цивилизация или пара упырей — не два ребёнка, а два взрослых человека, что, допустим, рассядутся на стульях с подлокотниками из эбонита и медными контактами на голове.
Во-вторых, спасётся ли цивилизация. Тут очень интересный мотив.
Лет пятнадцать назад я слышал жаркие споры демократов и патриотов об академике Сахарове.
— Да хули, — кричали патриоты. — Сидел ваш академик на пайках, увешенный звёздами, как новогодняя ёлка. Бомбу Сталину делал! А теперь..
Демократы с достоинством говорили:
— Он не делал ничего дурного. Он создавал Паритет. Чтобы в мире было равновесие, и, паче чаяния, война не началась из-за какой-то обоюдной глупости.
И тут и не поймёшь — предашь свою деспотию — паритет нарушишь, создашь ей Бомбу — соблюдёшь.
При этом, известно, что январю 1949 года был отработан весь комплекс конструкторских вопросов по РДС-1, а 21 августа 1949 года она взорвана на полигоне в Семипалатинске.
Что за секреты-то?
Я, может, что-то перепутал? Бомба всё равно уже есть, взрывается нормально, механизм отработан, индустрия создана — какой разговор о мистическом спасении цивилизации может в рамках этого художественного макета идти? Что пыхтеть в телефонную трубку про секретные чертежи — когда на дворе декабрь 1949 года?
Очень хорошо — простор для экзистенциальных размышлений безбрежен.
В-третьих, можно чуть-чуть сместить модель. Известно, что все знали принципиальную схему Бомбы. Советские физики придумали даже экземпляр наикращий — да только им было велено повторить американский образец.
Да и дело, конечно, не в секретах, не в тайном чертеже (Наш человек в Гаване выдавал за секретные чертежи, как известно, схемы пылесосов). Дело в создании целой индустрии, в обогатительных фабриках, сотнях заводов. Это задача другая — и затормозить её ни у кого не было возможности. Поэтому снова в наше повествование лезет Сартр, а то и сплошной Камю.
Извините, если кого обидел.
01 февраля 2006
История про ужас
Я вам вот что скажу. Я с гневным презрением отношусь к краснодарскому вину. Я думаю, что для него либо нужно мужское несчастье, либо уж совсем раздольная радость — ночные дороги Юга России, степи и начало гор, друзья и жаркая ночь августа.
Но когда я вижу замёршую, умирающую лозу — я испытываю почти физиологическое страдание.
Морозы, значит, пришли.
Извините, если кого обидел.
01 февраля 2006
История об исчезновениях
(заплетающимся языком) А ч-что-то наш лектор давно ж-журнал не уд-далял…
Извините, если кого обидел.
02 февраля 2006
История про круг. Четвёртая
В связи с размышлениями о Солженицыне я принялся думать, о том, что в советское время весь экзистенциализм был сконцентрирован в детективах и приключенческих романах. Ну, давным-давно Достоевские первый начал — ничего удивительного. В знаменитом романе, а потом и фильме, Штирлиц беседует с пастором Шлагом.
Выглядит это так — Штирлиц спрашивает:
— Пастор, кто у вас жил месяц тому назад?
— У меня жил человек.
— Кто он?
— Я не знаю.
— Вы не интересовались, кто он?
— Нет. Он просил убежища, ему было плохо, и я не мог ему отказать.
— Это хорошо, что вы мне так убежденно лжете. Он говорил вам, что он марксист. Вы спорили с ним как с коммунистом. Он не коммунист, пастор. Он им никогда не был. Он мой агент, он провокатор гестапо.
— Ах вот оно что… Я говорил с ним как с человеком. Неважно, кто он — коммунист или ваш агент. Он просил спасения. Я не мог отказать ему.
— Вы не могли ему отказать, — повторил Штирлиц, — и вам неважно, кто он — коммунист или агент гестапо… А если из-за того, что вам важен "просто человек", абстрактный человек, конкретные люди попадут на виселицу
— Это для вас важно?
— Да, это важно для меня…
— А если — еще более конкретно — на виселицу первыми попадут ваша сестра и ее дети — это для вас важно?
— Это же злодейство!
