как римляне после Одоакра, что видели два мира — до и после. Книга шепчет, что в Москве один Университет, и мы готовы согласится с неприятным персонажем — один ведь, один, другому не бысти, и всё самое главное записано в огромной книге каменной девушки у входа, той каменной девушки, что страдала дальнозоркостью, но быть или не быть — решает не она, и Чётвёртый Рим уже пожрал чуть не весь выпуск. Ты знаешь, что среди альм — матерь одна и, сменив несколько мачех, набрав в коллекцию дипломов синих, красных и настенных, мешающих кириллицу и латиницу, знаешь — всё осталось там, меж дубовых панелей и ярусных аудиторий. Век железный вколотил сваи в нашу жизнь, мы пытаемся нарастить на них мясо, а они лишь ржавеют. Только навсегда гудит на ветру звезда Ленинских гор, спрятана она в лавровых кустах, так что ни сорвать, ни забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, и в прошлое не вернуться.
С праздником.
Извините, если кого обидел.
25 января 2006
История про чайку
http://www.antonchehov.org.ru/lib/sb/book/176/page/30
Но всё-таки в моём личном списке первое место держит история про хугр-мугр, о которой я рассказывал прошлым летом. Тогда я открыл ссылку и не смог даже сострить. В горле моём раздалось "Хугр", раздалось в нём "мугр" и наступил мне полнейший ужас.
Потому что на сайте удмуртской коллегии адвокатов (URKA.ru) было чудесное поздравление с девятым мая. Там был снимок современного часового у Вечного огня у Кремлёвской стены. Потом было написано в качестве заголовка "О. Мандельштам Неизвестный солдат".
А под этим — на меня кидается век-волкодав, но не волк я… И далее по тексту….
Что это, а? Доктор? Меня зовут Маргарита Львовна, то есть Лев Маргаритович… Масса солнца составляет тридцать секстиллионов тонн, помощь скорая, скорая помощь… Чёрт, что Это? Зачем оно — и прочему это всё там вместе?
Извините, если кого обидел.
25 января 2006
История про космооперы
Надо сказать, что мне чрезвычайно не нравится слово "космоопера".
Не говоря уже о том, что мне не нравится понятие за ним стоящее — космооперой называют свои романы, где звезолёты мешаются как "мессера" и "яки" в небе над Кубанью, где оглушительно рвутся в космической пустоте снаряды корабельных пушек, где залитый кровью первый пилот хрипит: "Вова, прибор?", а штурман, лёжа среди обломков, отвечает "Тридцать три!", где всегда что-нибудь "армада": армада кораблей, армада головоногих в аквариумах-скафандрах. На худой конец издательство "Армада".
Но я не про это хотел рассказать — я хотел рассказать про писателя Снегова.
Писатель Снегов был в предыдущей жизни инженером и звали его Штейн, но и это не было его настоящей фамилией — вернее, всё было его настоящими фамилиями, включая фамилию настоящего отца, одесского большевика — Козырюк или Козерюк.
По всей видимости, он был хорошим инженером, не говоря уже о том, что работал на ленинградском заводе "Пирометр". "Пирометр"! Только тот, у кого законопачены кочегарной серой уши не поймёт, как фантастично и поэтично это название — сильнее его только "Пироскаф", но оно уже занято Боратынским. Но вот, инженера заметили и страна пригрела его жаркой шубой сибирских степей — сначала под Воркутой, потом на Соловках (Как он попал туда, по собственным словам Соловки в 1938-39 годах, и как его не "разгрузили" в нетёплое море — мне решительно неясно. Затем он оказался в Норильске — и все эти нужные для страны дела, не исключая ковки ядерного щита, занимали инженера до в 1954 году.
Уж какие оперы (правила русского языка и прочих соударений ломаются на этом слове) — или опера… оперы… в общем, про то нам ничего неведомо.
Довольно поздно, в 1964 году он написал первую фантастическую повесть. Потом превратился из инженера в писателя. А потом он умер.
Не так давно — в 1994 году.
Слово "Космоопера" намертво приклеилось к Снегову. Его считают главным Мичуриным советских космоопер (Если не брать в расчёт Ефремова).
Сейчас этот текст "Люди как боги" переиздали в почти полном собрании сочинений и вот вам — всё как полагается: вот выходит композитор Андре и говорит, что "мы слишком люди, и это плохо. В нашу эпоху, когда открыто множество разнообразных цивилизаций, человеку стыдно выдавать свой жизненный мирок за единственно приемлемый. Его земные обычаи годятся лишь для него, нечего их распространять за пределы Вселенной, разве тысячи нитей не роднят его с диковинными существами иных миров? Это общность деталей и внешности, нет, общность живого разума. Вот об этом, о единстве разумных существ Вселенной, и трактует моя симфония.
О, эти диалоги людей будущего: "Я поинтересовался, что за состояние у Жанны. Она мало изменилась за два года, что мы не виделись. Андре объяснил, что они ждут мальчика".
"Лучше пожертвовать двумя звездолётами, чем успехом кампании! — оборвал я запротестовавшего Осиму.
Все три МУМ подтвердили, что дополнительного вещества хватит на разрыв последнего слоя неевклидовости", "- Любезный Орлан, вы единственный среди нас, знаете стратегическую кухню разрушителей — обратился Ромеро к Орлану. Не смогли бы вы набросать задачи и возможности преследующего нас неприятельского флота".
Что, Головачёва читали? Поняли откуда что? А?
А в этой космоопере Снегова, между прочим, сорок шесть печатных листов.
Это было время, когда толстый том можно было писать медленно — скорости тогда были вообще невелики. Можно было писать если не кровью, то потом. Это сейчас — успешный писатель фантаст пишет два-три романа в год — и то мало. Один мой знакомый (в не очень, правда, трезвом виде) признавался, что разве что не мочится в свои тексты. Сам того не зная, он повторил известную фразу моего любимого автора Виктора Шкловского, который в "Третьей фабрике. Ведь нельзя же так: одни в искусстве проливают кровь и семя. Другие мочатся.
Приёмка по весу". Схожие слова сказал Розанов — да не в том дело.
Нынешнее время — время больших батальонов, мегабайтов, что валятся с сервера на сервер, а потом в верстальную программу. Человеческий же организм слаб — и больше чем пота производит мочи — литра полтора, что ли, в день.
А Снегов писал хоть и много, но долго. С ответственностью, искренне.
Читать это, конечно, сейчас могут только любители. Издавать это даже трёхтысячным тиражом — большой риск. Потому что иногда кажется, что про этот тип романов писали Стругацкие в своём "Понедельнике, начинающемся в субботу": "Играла музыка, произносились речи, тут
