станциях с большой выдержкой играет странную шутку со зрителем — на фотографиях присутствуют странные прозрачные тени, сквозь которые просвечивает мрамор колонн.
Для наблюдателя остаётся загадкой — кто эти люди, может, именно эти прозрачные существа — души погибших пассажиров.
Символом стало именно транспортное сооружение, станция на пути к светлому будущему. Гильгамеш проходит подземным путем бога Солнца Шамаша, будто соглядатай в туннеле: “Темно-темно… Дыхание ветра коснулось. А там рощу из каменьев увидев: Сердолик плоды приносит, гроздьями увешан. Лазурит растёт листвою, плодоносит даже. На вид забавен.”. Это картина, что последовательно видет пассажир, подъезжая к станции. Первый штрих — это тема зиккурата, ступенчатой башни, что привязана к главному сооружению страны — асимметричному зиккурату-мавзолею. Это высотные здания, которые, как и зиккураты Двуречья, были опорными точками перспективы города. Станции метро — это минус-высотки.
Вторая черта Двуречья — барельефы и узоры станции с древней глиптикой, в частности с “парчовым” узором печатей-валиков. Ленточный барельеф на станции “Новокузнецкая” как будто прокатан гигантским валиком, фигуры на нём повторяются из сюжета в сюжет.
Папирусообразные колонны станции “Кропоткинская” повторяют колонны в Египетском дворике находящегося рядом Музея Изобразительных Искусств. Прямоугольное пространство островных станций первой очереди напоминает внутренность погребальной камеры, правда, к ней приделаны рельсы, и открывается дорога — к светлому будущему в стране мёртвых? Ещё большее сходство с некроархитектурой досужий пассажир может отметить рассматривая огромные двери, отсекающие станцию от наземного мира в случае апокалиптического ядерного нападения. Мало кто видел их закрытыми, но всё равно они оставили неизгладимый след в воображении. Это отделение мира живых от мира мёртвых
В стиле метро есть излом 1943 года, когда сгинул Коминтерн, в армии были введены погоны, Сталин сменил свой защитный френч на белый с золотом китель, став похож на настоящего императора, и вместо того, чтобы сажать за “русский национализм”стали брать за космополитизм.
Исчезло стремление к интернационализму в архитектуре, свершился, так сказать переход со станции “Комсомольская-радиальная” на станцию “Комсомольская-кольцевая”.
Ни одна из построенных в предвоенные годы станций не была национальной по стилю. Вненациональная мифология заменяется на вполне национальную империю. "Комсомольскую-кольцевую" сдали в эксплуатацию 30 января 1952 года.
А через год умер Сталин, и стиль снова поменялся.
Ладно. Сейчас я расскажу про масскульт метро… Про "Обитель зла" и политические сатиры.
Извините, если кого обидел.
20 января 2006
История про ленту
Ничего не понимаю. За три дня отсутствия я, оказывается, удалил несколько друзей, а они, соответственно — меня.
Ничего не понимаю.
Извините, если кого обидел.
22 января 2006
История про метро-топо-литен
Читая книжку про метро, нужно сказать вот что. Тема метро как антиутопии — тема давняя. Началось всё с немного забытого романа Александра Кабакова "Невозвращенец". Дело в том, что метро было символом советской устойчивости. Автобус может опоздать, а метро — нет. Метро не ломается. Метро — вечно.
В романе Кабакова говорилось вот что: "В метро пошли, — сказал я, — А то на улице без оружия долго не проходим…
— А в метро там спокойнее? — спросила она. Видно после всех переживаний она просто не могла замолчать. — Чего тогда с Брестского вокзала не ехал в
метро?
— Ночью там тоже… не рай, — неохотно пояснил я. — Но всё же… хотя бы с оружием не пускают… официально.
Мы уже шли по скользким, сбитым и покорёженным ступеням эскалатора. Когда-то я терпеть не мог идти по эскалатору — когда он двигался сам…
Перрон был почти пуст — только вокруг колонн спали оборванцы, голодающие Ярославль и Владимир давно уже жили в столичном метро. Да несколько человек подростков сидели посреди зала кружком, передавая из рук в руки пузырёк. Сладкий запах бензина поднимался над ними, один вдруг откинулся и, слегка стукнувшись затылком, застыл, уставившись открытыми глазами в грязный, заросший густой паутиной и рыжей копотью свод. Поезда с двух сторон подошли почти одновременно — редкие ночные поезда.
Один из них остановился, двери раскрылись, но никто не вышел — вагоны были пусты. Другой же, как раз тот, что был нам нужен, к Театральной, прошёл станцию, почти не замедляя ход. Впрочем, он и так полз еле-еле — километров семь в час, и поэтому я успел хорошо рассмотреть, в чём дело.
В кабине рядом с машинистом стоял парень в мятой шляпе и круглых непроницаемо-чёрных, как у слепого, очках. С полнейшим безразличием направив очки на проплывающую мимо станцию, сильно уперев, так что натянулась кожа, держал у скулы машиниста пистолет. Длинные косы парня свисали вдоль его щёк мёртвыми серыми змеями.
В первом вагоне танцевали. Музыка была не слышна, и беззвучный танец был так страшен, что Юля взвизгнула, как щенок, и отвернулась, спрятала лицо… Среди танцующих была девица, голая до пояса, но в старой милицейской фуражке на голове. Были два совсем молодых существа, крепко обнявшиеся и целующиеся взасос, у обоих росли редкие усы и бороды. Был парень, у которого гладко выбритая голова, окрашенная красным, поверх краски была оклеена редкими серебряными звёздами. Он танцевал с девушкой, на которой и вовсе ничего не было, даже фуражки. На правой её ягодице был удивительно умело вытатуирован портрет генерала Панаева, на левой — обнажённый мужской торс от груди до бёдер, мужчина был готов к любви… Когда девушка двигалась, генерал Панаев совершал непотребный эротический акт. Заметив, что поезд проезжает освещённую станцию, девушка повернулась так, чтобы вся живая картина была точно против окна, и начала крутить задницей энергичнее… И ещё там, конечно, танцевали люди в цепях, во фраках, в пятнистой боевой форме отвоевавших в Трансильвании десантников, в старых костюмах бюрократов восьмидесятых годов, в балетных пачках, даже в древних джинсах… Посередине танцевал немолодой человек в обычном, довольно модном, но явно фабричного отечественного производства фраке. Выражение лица его было — сами скука и уныние, но нетрудно было догадаться, почему его приняли в эту компанию: именно он и держал на плече какой-то дорогой плейер, беззвучно аккомпанирующий дьявольскому танцу… Поезд сгинул в туннеле. Следующий должен был прийти не раньше чем через полчаса. Ждать не было смысла — он мог быть ещё страшнее, ночь выдалась беспокойная. Но и идти дальше с голыми руками не хотелось.
И тут меня осенило. Ведь оружие всё равно понадобится…
Я растолкал одного из спящих у колонны. Это был тощий, даже более тощий, чем многие его земляки, старик, судя по выговору — из Вологды или откуда-нибудь оттуда, с севера.
— Чего надо-то? — спросил
