целого, чем являлось обширное новое сознание отца. Но это была единственная связь с ним, которая у нее осталась, и Мэдди держалась за нее, как за талисман.
А затем, как-то раз вечером, когда бабушка, мама и соседи сидели внизу в гостиной под большой люстрой и ужинали салатом и яйцами из бабушкиного хозяйства, свет вдруг погас. Привычный гул генератора умолк, и какое-то мгновение в кромешной темноте царила полная тишина, лишенная шума проезжающих мимо машин и звуков телевизора из соседних домов.
Потом раздались голоса и восклицания. Генератор наконец остановился, выработав последнюю каплю солярки.
Мэдди сидела у себя в комнате и смотрела на погасший экран компьютера, иллюзию фосфоресцирующего свечения, соответствующего полному звезд небу за окном, – она уже давно не включала монитор, чтобы беречь электричество. В радиусе многих миль вокруг не было ни огонька, и звезды в этот летний вечер казались особенно яркими, такими яркими, каких Мэдди не помнила.
– Прощай, папа, – прошептала она, обращаясь к темноте, и не смогла сдержать горячих слез, хлынувших по щекам.
* * *
По радио передали, что в некоторых крупных городах электроснабжение было восстановлено. Правительство обещало стабильность – им повезло, что они находились в Америке, а не где-нибудь в другом месте, которое защищалось не так надежно. Повсюду по-прежнему бушевали войны, но люди начинали кое-как справляться с повседневными заботами, довольствуясь сиюминутными делами. Миллионы уже умерли, и миллионам еще предстояло умереть: войны неудержимо неслись, подобно потерявшему управление вагончику на «американских горках», следуя своей собственной логике; но многие останутся жить в новом, медлительном, менее удобном мире. Мир гиперсвязанный, гиперпереполненный информацией, где «Центиллион», «Шэр-Олл» и прочие компании, в которых биты стали многократно ценнее атомов, где все, казалось, можно было осуществить с помощью сенсорного экрана и беспроводной связи, вероятно, больше никогда не вернется. Однако человечество, по крайней мере какая-то его часть, выживет.
Власти призывали в большие города добровольцев, тех, кто будет восстанавливать разрушенное. Мама решила отправиться в Бостон, где прошло детство Мэдди.
– Историк там обязательно пригодится, – уверенно заявила она. – Тот, кто знает, как все было раньше.
У Мэдди мелькнула мысль, что мама, возможно, просто хочет чем-нибудь занять себя, почувствовать, что делает что-то полезное, чтобы справиться с горем. Папа обещал защитить их, но смотрите, чем это обернулось. Мама заново обрела мужа, вернувшегося из могилы, – и тут же потеряла. Мэдди могла только гадать, какие страдания испытывает мать под внешним спокойствием. Мир стал суровым и жестоким, и каждому нужно было вносить свою лепту, чтобы это исправить.
Бабушка решила остаться.
– Здесь, со своими курами и огородом, я в полной безопасности. А если дела станут совсем плохи, вам будет куда вернуться.
Поэтому Мэдди и ее мать крепко обняли бабушку и собрались в дорогу. Бензобак в машине был полный, и еще они захватили пластиковые канистры с бензином, которые им дали соседи.
– Спасибо за все! – сказали они.
Здесь, в сельской Пенсильвании, жителям приходилось заново учиться работать в огороде и делать все своими руками: невозможно было сказать, когда здесь восстановят электричество, но один бак бензина все равно погоды не сделал бы. Эти люди никуда не собирались уезжать.
Прежде чем сесть в машину, Мэдди сбегала в подвал и извлекла из компьютера жесткий диск, в котором видела оболочку обиталища своего отца. Не могло быть и речи о том, чтобы оставить его, даже если это было не более чем бледным отголоском живого человека, просто портретом или посмертной маской.
И еще у Мэдди теплилась искорка надежды, которую она не смела раздувать, чтобы не испытать разочарования.
* * *
Вдоль обочин шоссе тянулись брошенные машины. Когда бензин в баке подходил к концу, они останавливались и сливали его из чужих баков. Пользуясь возможностью, мама рассказывала Мэдди про историю тех мест, где они проезжали, про значение сети автомагистралей, а до нее – железных дорог, которые связывали между собой различные штаты, сокращая расстояния и помогая становлению цивилизации.
– Все развивается слоями, – сказала мать. – Образующие интернет кабели, по которым со скоростью света мчатся биты информации, проложены вдоль линий железных дорог девятнадцатого века, а они, в свою очередь, повторяли тропы первопроходцев, которые шли вслед за индейцами. Когда мир рушится, рушится он тоже слоями. Мы срываем шкурку современности, чтобы жить на костях прошлого.
– А что насчет нас? Мы также развивались слоями, и теперь нам предстоит скатиться вниз по лестнице цивилизации?
– Тут я ничего не могу сказать, – подумав, призналась мама. – Кто-то полагает, что мы проделали долгий путь от тех времен, когда дрались палками и камнями и оплакивали умерших, украшая могилы цветами, но, возможно, с тех пор мы не так уж изменились, хоть и получили возможность творить с помощью наших технологий многократно больше (как плохого, так и хорошего), до тех пор пока не приблизились к тому, чтобы стать богами. Неменяющаяся человеческая натура может вызывать отчаяние или уют – зависит от того, с какой стороны смотреть.
Когда они въехали в пригороды Бостона, Мэдди настояла на том, чтобы заглянуть в офис «Логарифма», компании, в которой когда-то работал отец.
– Зачем? – спросила мама.
«Если тебе когда-либо представится возможность навестить прошлое…»
– Это история.
* * *
В здании не было ни души. Хотя весь свет горел, двери были не заперты, электронные замки не работали. По-видимому, электропитание получали не все системы. Пока мама разглядывала висящие на стенах в фойе фотографии папы и доктора Ваксмана, Мэдди решила, что ей нужно немного побыть одной. Оставив мать в фойе, она прошла в кабинет, когда-то принадлежавший ее отцу.
После его смерти и ужасов, совершенных с его головным мозгом, здесь практически ничего не трогали. То ли из чувства вины, то ли желая сохранить историю, компания больше никого сюда не поселила. Кабинет был превращен в склад, повсюду стояли коробки со старыми папками и устаревшие компьютеры.
Подойдя к письменному столу, Мэдди включила отцовский компьютер. На экране мелькнуло сообщение загрузчика, после чего появилось предложение ввести пароль.
Собравшись с духом, Мэдди набрала на клавиатуре «ты мое солнце» в надежде на то, что именно это имел в виду папа своим последним загадочным намеком на общем для них языке.
Приглашение ввести пароль обновилось, не впустив Мэдди в систему.
«Ну ладно, – подумала она. – Это было бы слишком просто. Во многих программах строгие требования к паролям – они должны состоять из прописных и строчных букв, цифр и знаков препинания».
Мэдди попробовала «Ты-м0е-с0лнце» и «Ты. Мо3.Солнц3», но также безрезультатно.
Отец знал, что она увлекалась шифрами, поэтому интерпретировать его намек необходимо, отталкиваясь от этого.
Закрыв глаза, Мэдди представила таблицу «Юникод»[55], в которой эмодзи были аккуратно разложены, как серьги, броши и кольца в шкатулке с драгоценностями. Когда символы еще нельзя было вводить напрямую, Мэдди
