«я не хотел, чтобы ты это слышала», — сказала я.
— Не буду.
— Уже лучше.
Он подошел ближе.
На нем была темная рубашка, жилет, лицо собранное до жесткости. Но под этой собранностью я уже умела различать другое. Усталость. Злость. И то самое страшное напряжение, которое появлялось всякий раз, когда он понимал: кого-то нельзя защитить одним приказом.
— Это не настоящий суд, — сказал он.
— Конечно. Просто очень похоже на него.
— Это внутренний круг, который пытается понять, кого можно официально поставить под контроль.
— А, вот теперь стало намного приятнее.
— Алина.
— Что?
— Я не отдам тебя им.
Я устало провела ладонью по лицу.
— Знаете, вот в такие моменты я уже даже не понимаю, что меня бесит сильнее: сам дом или то, как сильно я хочу вам верить.
Он смотрел слишком прямо.
— Тогда не верь. Просто иди и говори правду.
Я вскинула голову.
— И все?
— И все.
— Вы серьезно думаете, что в доме вроде этого правда — достаточное оружие?
— Нет.
— Тогда зачем…
Он перебил впервые за утро.
Тихо.
Но так, что я сразу замолчала:
— Потому что если ты пойдешь туда как жертва, они тебя сожрут. Если как обвиняемая — тоже. Идти надо как человек, который уже понял их схему лучше, чем они рассчитывали.
Я молчала.
Потому что это было сказано правильно.
Слишком правильно.
И от этого сразу хотелось возненавидеть его меньше.
Что, конечно, недопустимо.
— И еще одно, — сказал он.
— Ну?
— Я не смогу молчать, если они начнут ломать тебя вопросами.
Я скрестила руки на груди.
— Сможете.
— Нет.
— Сможете.
Он подошел еще ближе.
— Ты просишь невозможного.
— Нет. Я прошу не украсть у меня мой собственный голос.
Пауза.
Тяжелая.
Очень человеческая.
Он опустил взгляд на секунду.
Потом кивнул.
— Хорошо.
— На этот раз я вам почти верю.
— Почти?
— Не наглейте с утра.
К полудню весь замок уже знал.
Не содержание.
Форму.
Меня вызвали в нижнюю судебную залу. Этого хватило.
Слуги, встречавшиеся в коридорах, кланялись слишком быстро.
Стража смотрела чуть дольше обычного.
На верхней кухне стало так тихо, что даже Рик не пытался шутить.
Я переоделась в темное простое платье без единой лишней детали. Волосы убрала туго. Никаких украшений. Никакой мягкости.
Если им нужна кухарка под судом — получат кухарку. Но не сломанную.
Когда я вышла, у двери уже ждала Яна.
— Я пойду с тобой до лестницы, — сказала она.
— Это еще зачем?
— Чтобы никто не решил, что ты идешь одна.
Я посмотрела на нее.
Она упрямо смотрела в ответ.
— Это что, ваша версия дружбы?
— Нет. Это моя версия злости на тупых людей.
— Тоже сойдет.
Мы шли молча почти до самой лестницы.
У поворота она остановилась.
— Они попытаются сделать из тебя не человека, а функцию, — сказала она.
— Уже начали.
— Не давай.
— Очень легкий совет.
— А у меня других нет.
Я кивнула.
— Спасибо.
Она дернула плечом.
— Не привыкай.
— Вы все сговорились.
У лестницы ждал Арден.
Один.
Без стражи за спиной, без советников, без показной власти. Только он.
И именно поэтому выглядел опаснее обычного.
— Готова? — спросил он.
— Нет.
— Хорошо.
— Это, я смотрю, у вас любимый ответ на мои честные признания.
— Потому что честность — уже половина защиты.
— Ненавижу, когда вы звучите разумно.
— Я стараюсь редко.
Яна посмотрела на нас обоих с таким выражением, будто видела двух взрослых людей, которые выбрали худший момент в жизни, чтобы начать значить друг для друга слишком много.
Потом ушла.
Без слов.
Умная женщина.
Нижняя судебная зала находилась под западным крылом.
Каменная, сухая, без лишней роскоши. Здесь не пытались сделать вид, будто справедливость красива. Здесь она должна была выглядеть тяжелой.
Длинный стол полукругом.
Свечи.
Кресло во главе, которое заняла Илда.
По правую руку от нее — Варн.
По левую — архивариус.
Еще трое из внутреннего круга.
Хоран. Неожиданно снова.
И двое стражников у стены.
Для человека, которого «просто опрашивают», зрителей было многовато.
Меня поставили не в центре, а чуть впереди полукруга.
Очень удобно.
Чтобы все видели лицо.
Чтобы каждая реакция читалась.
Чтобы женщина под взглядом сама стала частью спектакля.
Я сдержала желание усмехнуться.
Нет уж. Это удовольствие я им не дам.
Арден остался стоять чуть в стороне, но ближе, чем полагалось бы нейтральному хозяину дома.
Все это заметили.
Все.
И оттого суд над кухаркой начался уже проигранным для них в одной части и еще более опасным для меня — в другой.
— Начнем, — сказала Илда.
Ее голос был спокоен.
Как всегда.
Будто мы здесь обсуждали не мою возможную вину, а погоду на северных трактах.
— Алина, дочь?
Я моргнула.
— Простите?
— У тебя есть родовое имя в этом мире?
— Нет.
— Значит, Алина без дома.
— Как удобно для вас звучит.
Илда не дрогнула.
— Отвечай прямо.
— Алина. Без дома. Из другого мира. Кухарка. Мишень. Следующая графа нужна?
Варн поднял руку.
— Достаточно.
— А мне кажется, только начали.
— Ты здесь не для остроумия.
— Жаль. Это у меня сильная сторона.
Арден за спиной молчал.
Я чувствовала это молчание почти кожей.
Он держался.
Хорошо.
Первые вопросы были ожидаемыми.
Когда я пришла на кухню в день покушения.
Кто касался соуса.
Когда именно я его проверяла.
Как далеко стояла от стола.
Кто вошел в комнату раньше.
Кого я заметила в коридоре.
Я отвечала спокойно.
Коротко.
Точно.
Даже архивариус начал морщиться меньше.
Но потом Варн наклонился вперед и спросил то, ради чего, по сути, меня сюда и привели:
— Почему, по-твоему, покушение было направлено так, чтобы подозрение легло именно на тебя?
Я медленно выдохнула.
Вот.
Наконец-то правильный вопрос.
— Потому что это выгоднее, чем просто мертвый лорд, — сказала я.
— Объясни.
— Мертвый лорд — это война, хаос, передел власти и слишком много неизвестных. Мертвый лорд, убитый через новую кухарку, которая уже стала слишком близка к его столу и к нему самому, — это аккуратнее. Тогда дом сначала чистит внутреннюю грязь, а уже потом смотрит наружу.
Один из мужчин внутреннего круга — сухой, с тяжелыми веками — прищурился.
— Ты слишком
