Мужчины вроде него редко делают что-то наполовину, когда уже решились.
— Очень воодушевляет.
— А я и не воодушевляю. Я предупреждаю.
Она поставила соусник обратно.
— Иди к себе. Еду сегодня никто уже есть не будет, а тебя еще до ночи попытаются сделать либо ведьмой, либо соблазнительницей, либо отравительницей. Лучше переждать в комнате.
— Спасибо. Умеете поддержать.
— Зато честно.
— Ненавижу, когда вы все такие честные.
— И все равно слушаешь.
— К сожалению.
В смежные комнаты я возвращалась одна.
Коридоры были тихими, но не пустыми. Слишком многие уже что-то знали, слишком многие не знали подробностей и потому смотрели еще внимательнее. Я чувствовала эти взгляды кожей. Из-за закрытых дверей. Из-за углов. Из-за слишком длинных поклонов служанок и слишком коротких пауз у стражников.
В доме, где хозяина чуть не отравили за столом, тишина всегда бывает липкой.
Она не успокаивает.
Она выжидает.
У самой двери меня уже ждал Томас.
Лицо бледное, глаза круглые, будто он лично видел конец света, но пока не понял, сообщать ли о нем по всем этажам.
— Ты живая, — выдохнул он.
— Пока да. А у тебя вид, будто ты на меня уже свечку поставил.
— Я не ставил! Просто… там внизу все говорят…
— Конечно, говорят. И что именно?
Он замялся.
— Разное.
— Томас.
— Ну… что ты спасла милорда.
Я кивнула.
— Так.
— И что ты сама это подстроила, чтобы потом спасти.
Я закрыла глаза.
Очень медленно.
— Прекрасно. Отлично. Просто идеально.
— Я не верю, — выпалил он быстро. — Ну то есть я же видел… ты не такая…
Я открыла глаза и посмотрела на него.
— Спасибо. Никогда еще репутация не держалась на таком хрупком «ну ты не такая».
Он смутился.
— Я просто хотел…
— Знаю.
Я открыла дверь.
Потом обернулась.
— А еще что говорят?
Томас оглянулся по сторонам и понизил голос:
— Что милорд теперь точно сделает из тебя свою слабость.
У меня неприятно похолодело под ребрами.
— Прекрасно. А это уже кто придумал?
— Не знаю. Но это повторяют.
— Конечно. Почему бы и нет.
Я вошла в комнату и закрыла дверь.
Внутри оказалось неожиданно темно и спокойно.
Будто эта комната еще не знала, что меня уже начали судить за ужином, который я же и спасла.
Я села на край кровати и только теперь позволила себе медленно выдохнуть.
Пальцы дрожали.
Не от страха.
От перенапряжения.
От злости.
От того, что мне снова навязывали роль, которую я не выбирала: слишком важная, слишком близкая, слишком вовремя заметившая яд.
Очень знакомая женская участь — стать подозрительной ровно в ту секунду, когда оказываешься полезнее, чем удобно окружающим.
Я не знаю, сколько просидела так, уставившись в пол.
Может, десять минут.
Может, полчаса.
Время в Арденхолле вообще любило ломаться именно в плохие дни.
Стук в дверь выдернул меня резко.
Не в ту, что выходила в коридор.
В смежную.
Со стороны проходной гостиной.
Я подняла голову и сразу поняла, кто это.
Конечно.
— Войдите, — сказала я.
Дверь открылась.
Арден вошел быстро, почти беззвучно, и сразу закрыл за собой.
На нем уже не было того тихого, почти опасно живого выражения, с которым он целовал меня в столовой.
Сейчас это был хозяин дома.
Собранный. Холодный. Слишком спокойный.
Плохой знак.
Очень плохой.
— Что случилось? — спросила я, прежде чем он успел заговорить.
Он подошел ближе.
— Они собирают внутренний суд.
У меня по спине прошел холод.
— Что?
— Формально — проверку после покушения.
— Неформально?
— Тебя хотят сделать центром обвинения.
Я встала.
Медленно.
Очень медленно.
Потому что если бы вскочила резко, могла бы либо засмеяться, либо швырнуть в стену первый попавшийся предмет.
— Конечно, — сказала я. — Просто прекрасно. А зачем вообще мелочиться?
Он смотрел прямо.
— Алина…
— Нет, подождите. Давайте я сама угадаю. Удобно: новая женщина в замке, слишком быстро приблизилась, готовит еду лично, заметила яд до того, как кто-то успел попробовать, и теперь вуаля — не спасительница, а организатор с красивым алиби.
— Да.
Я коротко рассмеялась.
Безрадостно.
— У вас удивительно честный вечер.
— У меня нет времени врать.
— А у меня, видимо, нет времени жить спокойно.
Он сделал шаг ко мне.
— Я не позволю.
— Что именно? Суд?
— Чтобы тебя признали виновной.
— А если им и не нужна вина? Если им нужен только повод поставить меня под удар официально?
Он молчал.
И это было уже ответом.
Я почувствовала, как внутри все медленно собирается в жесткую, ледяную ясность.
Вот и все.
Старый узор повторялся.
Только раньше на нем было имя Мирены.
Теперь — мое.
— Кто собирает этот ваш суд? — спросила я.
— Илда настояла на том, чтобы процедура была открытой только для внутреннего круга. Эсвальда там не будет.
Я прищурилась.
— Илда? Она же вроде не на стороне дома в чистом виде.
— Она на стороне выживания дома.
— То есть опять не моей.
— Не совсем.
— Очень утешает.
Он провел ладонью по лицу.
На секунду в нем мелькнула усталость.
Живая. Почти человеческая.
— Я пытаюсь удержать сразу слишком многое.
— Вот это я уже вижу.
— И?
— И мне это не нравится.
— Мне тоже.
Я вскинула подбородок.
— Тогда давайте без красивых слов. Если завтра они будут меня судить, что у меня есть?
Он ответил сразу:
— Я.
Вот после этой фразы я несколько секунд просто молчала.
Потому что это было слишком.
Слишком правильно.
Слишком опасно.
Слишком мало и слишком много одновременно.
— А если вас не хватит? — спросила я тихо.
Он подошел ближе.
— Хватит.
— Ваш отец тоже, наверное, так думал.
Удар пришелся точно.
Я увидела, как его взгляд потемнел.
Но он не отступил.
— Да.
— И?
— И я не дам повторить его ошибку.
— А если дом решит, что это уже не ваша ошибка, а моя вина?
Он сделал еще шаг.
Теперь между нами осталось совсем немного воздуха.
— Тогда дом впервые узнает, чего стоит мое имя, когда я больше не берегу его для чужого удобства.
У меня перехватило дыхание.
Проклятье.
Вот за такие фразы я и ненавидела его больше всего.
Они были слишком сильными, чтобы их не слышать, и слишком
