— вообще.
Он перевел взгляд на меня.
— Идем.
Это было сказано не как приказ.
Как конец.
И я пошла.
Потому что оставаться в этой комнате хотя бы на лишние три секунды означало либо разбить кому-нибудь лицо, либо себе остатки самообладания.
В коридоре было прохладно.
Камень под ладонью холодный, воздух сухой, факелы ровные.
Нормальный мир после плохой комнаты.
Я дошла до первого поворота и только там остановилась.
— Поздравляю, — сказала я, не оборачиваясь. — Теперь я у вас официально опасная кухарка под личной защитой.
Арден остановился рядом.
Не слишком близко.
И за это я была ему благодарна.
— Это лучше, чем обвинение.
Я резко повернулась.
— Это все еще клетка.
— Да.
— И вас, конечно, устраивает, что решение выглядит именно так.
Он посмотрел прямо.
— Нет.
— Тогда почему вы молчали?
— Потому что выбор был между клеткой и ножом.
Я замолчала.
Потому что это тоже, к сожалению, звучало правдой.
Проклятый замок.
Проклятый дом.
Проклятая его честность, которая каждый раз лишала меня красивой возможности просто обвинить его во всем подряд.
— Я ненавижу ваш мир, — сказала я тихо.
— Знаю.
— Нет, не знаете. Вы в нем хотя бы родились. А я каждый день просыпаюсь и заново понимаю, что здесь женщину проще держать под замком, чем дать ей право просто быть живой.
Он подошел ближе.
Теперь уже почти вплотную.
— Тогда злись.
— Я и так злюсь.
— На меня тоже.
— Особенно на вас.
Уголок его рта дрогнул.
— Хорошо.
— Не смейте выглядеть так, будто вам от этого легче.
— Не легче.
— А что?
Он смотрел так, что у меня снова сбилось дыхание.
— Спокойнее. Потому что когда ты злишься, ты жива.
Вот после этого мне уже нечего было ответить сразу.
Потому что да.
Он знал.
Лучше, чем хотелось бы.
Я и правда всегда злилась, когда была на грани того, чтобы не развалиться.
— Что теперь? — спросила я после паузы.
— Теперь ты под моей официальной защитой.
— Уже слышала. Звучит отвратительно.
— А неофициально — еще ближе ко мне, чем раньше.
Я подняла глаза.
— Это вы сейчас пытаетесь меня успокоить?
— Нет.
— И слава богу.
Он сделал последний шаг.
Теперь между нами не было почти ничего.
Только воздух, который за последние дни и так уже слишком много знал.
— Я пытаюсь сказать другое, — тихо сказал он.
— Что именно?
Его взгляд опустился к моим губам, потом снова поднялся.
— Что после этого суда я не собираюсь делать вид, будто ты для меня случайность, которую можно спрятать обратно на кухню.
Сердце у меня ударило так сильно, что это было почти больно.
Вот и все.
Они судили кухарку.
А на деле только вынудили его сказать это еще яснее.
Очень неудачный для дома исход.
Очень плохой для моего душевного равновесия.
— Вы же понимаете, что этим делаете мне только хуже? — спросила я почти шепотом.
— Да.
— И все равно…
— Да.
Я закрыла глаза на секунду.
Потом открыла и сказала:
— Ненавижу, когда у вас одно «да» звучит как приговор и спасение одновременно.
— У нас, кажется, это взаимно.
Я невольно усмехнулась.
Очень коротко.
Очень устало.
— Ужасный человек.
— Знаю.
— А я теперь официально ваша проблемная кухарка.
— Нет.
— Нет?
— Моя женщина, которую этот дом не получит.
Вот.
Вот после этого я уже не смогла даже сделать вид, будто все еще стою на одних только злости и упрямстве.
Потому что да.
Слишком.
Страшно.
Живо.
И без дороги назад.
Он не поцеловал меня.
И я была благодарна.
Не потому что не хотела.
Наоборот.
Потому что после такого поцелуй стал бы уже не слабостью, а клятвой.
А мы оба понимали: сегодня и так было сказано слишком много, чтобы потом выжить без последствий.
Мы молча пошли обратно наверх.
И только у лестницы я поняла, что суд над кухаркой закончился не моим оправданием.
Он закончился тем, что теперь у дома больше не осталось удобной иллюзии.
Я не просто рядом с Арденом.
Я — та, за кого он уже начал платить своим именем.
Глава 21. Когда дракон выбирает сам
После суда замок стал тише.
Не спокойнее.
Именно тише.
Как бывает после удара, который услышали все, но еще не решили, вслух о нем говорить или шепотом.
Мне кланялись чуть ниже.
Смотрели чуть дольше.
С дороги отходили чуть быстрее.
Теперь я была не просто кухаркой, не просто женщиной рядом с опасным мужчиной и даже не просто мишенью.
Теперь я стала официальной проблемой дома.
Защищенной им.
А значит — еще более раздражающей для всех, кто привык, что в Арденхолле все решается без учета чужого сердца.
Верхняя кухня встретила меня почти образцовой деловитостью.
И это само по себе уже было подозрительно.
Никто не говорил про суд.
Никто не спрашивал, что там решили.
Даже Рик, который обычно умирал без новостей быстрее, чем без ужина, молчал.
Я вошла, завязала фартук и обвела всех взглядом.
— Что?
— Ничего, — ответила Яна, не поднимая головы от доски.
— Врешь.
— Да.
— Уже лучше.
Марта стояла у печи и помешивала бульон так сосредоточенно, будто там варился не обед, а план спасения всей северной границы.
— Они знают, — сказала она.
— Кто?
— Все, кому положено.
— И?
— И пока ждут, как далеко милорд зайдет.
Я поставила ладони на стол.
— Чудесно. Значит, теперь я еще и местное представление.
— Нет, — сказал Хоран.
Я посмотрела на него.
Он редко вмешивался без нужды.
— Ты теперь точка, из-за которой все будут мерить, где у него кончается дом и начинается он сам.
Я медленно выдохнула.
— Как приятно работать среди поэтов.
— Это не поэзия, — буркнул он. — Это очень плохая арифметика.
Яна тихо фыркнула.
Рик не выдержал:
— Ну, если честно, после того как он при всех…
Марта резко стукнула ложкой по краю котла.
— Рик.
— Молчу.
— Давно бы так.
Я взяла нож.
Потому что если сейчас не занять руки, я начну думать.
А думать в последние дни было почти так же опасно, как пить чужой соус.
До обеда мы работали без сбоев.
Почти.
Снаружи все
