class="p1">Я посмотрела прямо.
— Да.
Вот эта честность и была, наверное, самой страшной между нами. Когда не нужно защищать ни себя, ни другого красивой неправдой.
Он опустил взгляд на секунду.
Потом снова поднял.
— Прости.
Я замерла.
Слишком простое слово.
Слишком редкое для него.
Слишком живое.
— Не говорите такое, если потом снова будете приказывать, — выдохнула я.
— Буду.
— Тогда не делайте мне хуже.
Уголок его рта дрогнул.
Почти улыбка. Почти боль.
— Поздно.
— Опять это слово.
— Да.
Я вздохнула.
Потому что спорить с ним после такого уже не было сил.
Не потому что он победил.
Потому что мы оба уже слишком далеко зашли, чтобы делать вид, будто это все еще просто цепочка удобных решений.
Он поднял руку и очень осторожно коснулся моей щеки.
Не по-хозяйски.
Не как приказ.
Как человек, который сам не до конца верит, что еще имеет право на такую нежность после того, что только что разрушил и выбрал.
— Я напугал тебя? — спросил он тихо.
Я посмотрела на него долго.
Потом сказала честно:
— Да.
— Чем?
— Тем, что не отступили.
Он чуть прикрыл глаза.
И от этого на секунду показался не лордом, не драконом, а просто мужчиной, который слишком долго держал в себе этот выбор и наконец произнес его вслух.
— Я тоже, — сказал он.
— Что тоже?
— Напугался.
— Чего?
Он смотрел прямо.
— Насколько легко оказалось сказать “да”, когда речь зашла о тебе.
Вот после этого я уже не смогла ни язвить, ни злиться правильно.
Потому что это было слишком глубоко.
Слишком близко.
Слишком как мы.
— Это ужасно, — сказала я почти шепотом.
— Да.
— И очень плохо.
— Да.
— И все же…
Он ждал.
Как всегда в такие секунды.
Не давил.
Просто ждал.
И это добивало окончательно.
— И все же я рада, что вы не солгали, — закончила я.
Он не улыбнулся.
Только сделал последний шаг.
И я уже знала, что поцелуй после такого будет не про страсть даже.
Про клятву.
Про тот самый выбор, который он только что озвучил при свидетелях.
Но он не поцеловал.
Только коснулся лбом моего виска и выдохнул:
— Мне надо удержать дом до ночи.
Я невольно фыркнула.
— Какая романтика.
— У нас с ней сложные отношения.
— Я заметила.
Он чуть отстранился.
— А тебе надо поесть и не пытаться в одиночку спасти остатки моего мира.
— Никаких гарантий.
— Алина.
— Что?
— Пообещай.
Я посмотрела на него.
Потом закатила глаза.
— Вы невыносимы.
— Это не обещание.
— Ладно. Обещаю не спасать ваш мир хотя бы до ужина.
— Уже лучше.
— Не наглейте.
Когда я вышла из малой северной залы, ноги были ватными.
Не от страха.
От масштаба.
Потому что только что увидела собственными глазами, как дракон выбирает сам.
Не дом.
Не долг.
Не союз.
Не удобство.
И, к сожалению, это было не только красиво.
Это было началом войны.
Глава 22. Клетка из золота и огня
После разговора с Эсвальдом замок не взорвался.
Не рухнул.
Не заорал в коридорах.
Он сделал то, что всегда делает по-настоящему опасное место: притих и начал считать.
Я чувствовала это кожей, пока шла обратно в верхнее крыло. Слуги кланялись ниже обычного, но теперь в их поклонах было не только уважение к милорду и страх перед домом. Там появилось новое — осторожное, почти суеверное отношение ко мне. Как к тому, что может оказаться и благословением, и бедой, но проверять это на себе никто не хочет.
Очень неприятное ощущение.
Очень женское.
Очень знакомое.
Стоит мужчине высокой власти выбрать женщину открыто, как окружающие перестают видеть в ней человека. Теперь она — влияние. Риск. Причина. Слабость. Ошибка. Искушение. Все что угодно, кроме просто живой женщины с руками, головой и собственным страхом.
На верхней кухне меня ждали молчанием.
Даже Рик ничего не спросил.
Это уже само по себе было почти трауром.
Марта стояла у длинного стола и перекладывала пряности из коробок в банки так сосредоточенно, будто каждая щепотка могла решить исход маленькой войны.
Я подошла ближе.
— Ну?
Она подняла на меня взгляд.
— Ну.
— Очень содержательно.
— Ты жива.
— Пока да.
— Он тоже.
— Пока да.
— Значит, на эту минуту уже лучше, чем могло быть.
Я выдохнула и оперлась бедром о край стола.
— Вы все уже знаете?
— Достаточно.
— И?
Она поставила крышку на банку.
— И теперь дом официально увидел, что милорд не вернется к старому раскладу.
Яна, нарезавшая яблоки, тихо бросила:
— А еще увидел, из-за кого именно.
Я повернула голову.
— Спасибо. Очень деликатно.
Она пожала плечом.
— Зато честно.
— Вы все сговорились.
— Нет, — сухо ответила Марта. — Просто это уже тот этап, где ложь только мешает.
Рик все-таки не выдержал:
— Эсвальд прямо ушел?
Я посмотрела на него.
— Рик.
— Что? Мне же интересно.
— Да. Ушел.
— И милорд ему…
— Да.
— И прям так…
— Да.
Рик восхищенно выдохнул.
Хоран даже не поднял головы от мяса.
Только буркнул:
— Радоваться рано.
И этим, как обычно, подвел итог лучше всех.
Работа не спасала.
Руки резали, мешали, ставили, снимали с огня, а голова все равно возвращалась к одной и той же мысли: Арден сделал это не в узком коридоре, не ночью у печи, не шепотом наедине. Он сделал это перед Эсвальдом. Перед людьми. Перед миром, который еще вчера надеялся, что он передумает.
Это значило одно.
Обратного “почти” больше не будет.
И именно это начинало пугать сильнее любой угрозы.
Ближе к вечеру в кухню вошли двое стражников.
Не те, что приносили распоряжения или забирали подносы. Эти стояли иначе. Жестче. Тише. Как люди, которым поручили охранять не еду, а решение.
— Милорд велел, — сказал один, — чтобы с этого часа у дверей верхней кухни и у покоев леди Алины стояла постоянная смена.
Я медленно подняла голову.
— Леди?
Стражник смутился едва заметно.
Понял, что ляпнул лишнее.
— По ошибке.
— Конечно.
Марта никак не отреагировала.
Но я заметила, как Яна резко сжала нож.
Рик округлил глаза.
Хоран продолжил резать мясо так, будто ничего не услышал.
Что, по
