станет легче?
— Нет.
— Тогда зачем?
Вот тут у меня уже не получилось ответить с язвительностью.
Потому что ответ был слишком голый.
Слишком настоящий.
— Потому что, — сказала я тихо, — я не хочу однажды увидеть, как он выберет дом против себя и потом будет жить с этим так же, как его отец.
Яна смотрела долго.
Потом очень медленно отпустила запястье.
— Дура.
— Возможно.
— Нет. Точно.
— Уже лучше.
Она отвернулась к столу.
И я почти решила, что разговор закончен.
Но потом услышала:
— Если пойдешь, иди не через западное крыло.
Я подняла голову.
— Что?
Она не обернулась.
— Там сейчас слишком много глаз. Ищут не тех, кто выходит, а тех, кто пытается не попасться.
— Яна…
— Замолчи.
Она резко повернулась.
В глазах злость. Почти боль.
— Я не помогаю тебе. Я просто слишком хорошо знаю, как выглядят женщины, которых нельзя удержать словами.
Я молчала.
Потому что в такие моменты любое “спасибо” звучит хуже пощечины.
— Нижний лестничный ход за старой пекарней, — сказала она. — Потом через служебный двор к зимним воротам. Если повезет, ночная смена у конюшни сменится как раз после девятого удара.
— Почему ты…
Она перебила:
— Не заставляй меня делать это еще тяжелее.
И я замолчала.
Дальше все пошло слишком быстро.
И слишком спокойно.
Это, наверное, и было самым страшным.
Я продолжала работать.
Разливала бульон.
Резала хлеб.
Проверяла пироги.
Отвечала Рику односложно.
Молча слушала Марту.
И все время знала: ближе к ночи я уйду.
Из этого крыла.
Из этой клетки.
От него.
Не потому что не хочу быть рядом.
Именно потому что уже слишком хочу.
После ужина я вернулась в свою комнату раньше обычного.
Стражник у двери кивнул, даже не подозревая, что я уже считаю, как обойти его через смежные ходы.
Внутри было тихо.
На столике — чай.
У кровати — сложенный плед.
Все слишком по-домашнему.
Слишком как в жизни, которой у меня почти не было.
Я подошла к сундуку, достала книгу с кровавой печатью, посмотрела на нее несколько секунд и завернула в плотную ткань.
Ее я возьму.
Не из сентиментальности.
Из упрямства.
Если уже бегу по следу женщины, которую дом однажды убил, то хоть не совсем вслепую.
Потом собрала самое нужное.
Теплую накидку.
Платье попроще.
Немного хлеба.
Нож.
Флягу.
Книгу.
Все.
Смешно мало вещей для побега, в который я, кажется, вкладывала половину сердца.
Я как раз затягивала узел на небольшом узком мешке, когда в смежной комнате скрипнула дверь.
Я замерла.
Шаги.
Остановились.
Тишина.
Потом голос Ардена через тонкую дверь:
— Ты не спишь?
Я закрыла глаза.
Проклятье.
— Нет.
— Можно?
Вот это было почти жестоко.
Если бы он вошел без спроса — легче.
Можно было бы злиться.
Защищаться.
А так — выбор.
И я его ненавидела.
— Нет, — сказала я.
Пауза.
— Алина.
— Пожалуйста.
Тишина стала другой.
Очень тихой.
Очень живой.
Потом его голос:
— Хорошо.
Шаги удалились.
Я прижала ладонь ко рту.
Потому что в груди уже все рвалось обратно.
К нему.
К двери.
К этому дурацкому “хорошо”, которое он сказал, хотя явно хотел совсем другого.
Проклятье.
Проклятье на него.
На меня.
На этот замок.
Я заставила себя не шевелиться, пока в соседней комнате снова не стало по-настоящему тихо.
Девятый удар башенных часов разнесся по замку низко и долго.
Пора.
Я вышла не через главную дверь.
Через узкий служебный ход в маленькой кладовой за камином, который Яна однажды показала мне как место, где “все нормальные люди прячут хорошее масло от глупых рук”.
Теперь там пряталась я сама.
Дальше — по темному коридору вниз, за старую пекарню, мимо стены с остывшими печами, где пахло золой и тестом.
Каждый шаг отдавался в ушах слишком громко.
Каждое дыхание казалось криком.
Но пока никто не останавливал.
Пока.
В служебном дворе было холодно так, что воздух резал горло.
Зима в этих краях не приходила красиво. Она просто входила в тебя ножом.
Небо было низким, темным, в снегу.
Даже луна казалась тусклой, будто и ей не хотелось смотреть на все это.
У зимних ворот действительно шла смена.
Двое стражников обменивались короткими словами, один как раз отвернулся к стене, другой поправлял перчатку.
Я юркнула за телегу с мешками, скользнула вдоль каменной арки и вышла в темный внешний двор.
Сердце колотилось так, что я почти не слышала ветра.
За стенами Арденхолла зима пахла иначе.
Не дымом и камнем.
Хвоей.
Снегом.
Голодом.
Лес начинался быстро.
Несколько десятков шагов по заметенной дороге — и уже черные стволы, ветки, белые сугробы и тишина, которая ждет, когда человек в ней ошибется.
Я пошла туда, не оглядываясь.
Сначала быстро.
Потом почти бегом.
Накидка била по ногам, мешок тянул плечо, дыхание обжигало грудь.
Но хуже всего было не это.
Хуже всего было чувство, что с каждым шагом я рву что-то живое.
Не красивую мечту.
Не романтическую глупость.
Настоящую связь.
И делаю это сама.
Я не знаю, сколько прошло времени.
Минуты.
Полчаса.
В лесу все время разваливается на дыхание, снег и темноту.
Я шла, пока ноги не начали вязнуть глубже, чем хотелось бы, пока ветер не забрался под накидку и не стал кусать спину, пока в голове не осталась только одна тупая мысль:дальше.
Потому что если остановлюсь, развернусь.
А если развернусь, уже не уйду.
Первый звук я услышала не ушами.
Телом.
Что-то в лесу изменилось.
Тишина стала другой.
Собранной.
Как перед прыжком.
Я остановилась.
Медленно повернулась.
И только теперь услышала — далеко, но уже ясно:
собаки.
Нет.
Не собаки.
Охотничьи рога.
Погоня.
Я закрыла глаза на секунду.
Конечно.
Ну конечно.
Я же всерьез надеялась, что смогу уйти из его замка в ночной лес и он не поднимет полдома?
Смешно.
Очень смешно, Алина.
Я сорвалась с места снова.
Теперь уже не просто быстро — отчаянно.
Снег хрустел под сапогами.
Ветки били по лицу.
Где-то позади рога звучали ближе.
Потом — крики.
Мужские голоса.
И один длинный, низкий звук, от которого у меня под кожей все сжалось так резко, будто кто-то ударил по той самой невидимой струне между нами.
Не рог.
Не человек.
Дракон.
Нет — не сам дракон.
Его ярость.
Я чувствовала ее даже отсюда.
Лес становился гуще.
Тропы больше не было.
Только сугробы, корни, черные стволы и холод, который
