еще был связан с Рейвеном.
— Я не про дом.
Он молчал.
Я смотрела прямо.
— Я про нас.
Это слово повисло между нами тяжелее, чем все предыдущие.
Потому что раньше мы все время говорили вокруг него.
А теперь произнесли.
Прямо.
Он медленно выдохнул.
— Хочешь честно?
— Нет, конечно. Хочу, чтобы вы соврали что-нибудь удобное.
Уголок его рта дрогнул.
— Тогда да. Честно.
— Ну?
— Дальше я стану еще хуже.
Я моргнула.
— Это сейчас было признание или угроза?
— Предупреждение.
— Очень мило.
— Не издевайся.
— Тогда объясните.
Он сделал полшага ближе.
И теперь между нами уже почти не осталось даже того воздуха, за который можно было бы держаться как за приличие.
— Потому что после Эсвальда, после суда, после покушения и после того, как я сам открыто выбрал сторону, я больше не смогу делать вид, что умею отпустить тебя на ту дистанцию, которая нравилась бы тебе.
Я смотрела молча.
Он не отвел взгляда.
— То есть да, Алина. Клетка станет красивее. Теплее. Надежнее. И мне самому от этого не легче.
— Потому что это похоже на одержимость?
Он помолчал.
А потом очень тихо сказал:
— Да.
И вот это меня добило.
Не поцелуй.
Не прикосновение.
Не его “моя женщина”, от которого у меня все еще горело под кожей.
А это короткое, страшное “да”.
Потому что он не прятался даже здесь.
Не делал вид, будто все под контролем и красиво объяснимо.
Он называл вещь своим именем.
И в этом было что-то почти беззащитное.
— Это плохо, — сказала я почти шепотом.
— Да.
— Вы должны были отрицать.
— Нет.
— Хотя бы попробовать.
— Не хочу.
— Ужасный человек.
— Знаю.
Я устало прикрыла глаза.
— А я, видимо, тоже не лучше, раз после такого все еще стою здесь.
Он опустил взгляд на мои губы.
Потом снова на глаза.
— Да.
— Не начинайте.
— А ты не спрашивай, если не хочешь честный ответ.
— Вы невыносимы.
— Уже было.
— И будет еще.
— Я не сомневался.
Несколько секунд мы просто стояли друг напротив друга.
Слишком близко.
Слишком честно.
Слишком беззащитно для двух людей, которые вообще-то должны были сейчас обсуждать охрану, угрозы и дом.
Но, похоже, именно поэтому и не могли.
Живое всегда лезет в щели между бедами.
— Я не хочу, чтобы вы запирали меня потому, что боитесь потерять, — сказала я.
— Поздно.
— Арден.
— Нет. Послушай.
Голос стал тише.
Глубже.
— Я могу ослабить стражу, дать тебе больше воздуха, позволить ходить одной по тем крыльям, где еще не прочесали людей. Но это будет не забота о тебе. Это будет уступка твоему чувству свободы в обмен на риск.
— А если мне это нужно?
— Тогда мы найдем другой способ. Но не сегодня.
Я открыла рот.
Закрыла.
Потому что — проклятье — он и тут был прав.
Сегодня и правда был не тот день, когда можно было красиво отстоять принцип, не заплатив за него кровью.
Это бесило ужасно.
И все же…
— Хорошо, — сказала я.
Он замер.
— Что?
— Я сказала: хорошо. На сегодня.
— Только на сегодня?
— Не наглейте.
В его лице впервые за этот разговор мелькнуло что-то теплое.
Почти облегчение.
Почти свет.
И вот это было уже совсем нечестно.
Потому что я сама только что выдала ему именно то, чего он хотел.
Пусть временно.
Пусть с оговоркой.
Но выдала.
— Тогда и у меня условие, — сказал он.
— Господи, да сколько вас можно.
— Одно.
— Говорите.
— Если почувствуешь, что тебе не хватает воздуха — скажешь не стене, не Яне, не Марте. Мне.
Я смотрела на него и понимала, что это не каприз.
Не собственничество даже.
Странная, почти неуклюжая попытка не задушить меня своей защитой окончательно.
— Хорошо, — сказала я.
— На этот раз звучит почти добровольно.
— Не привыкайте.
— Никогда.
Он поднял руку, будто хотел снова коснуться моего лица, но остановился на полпути.
И это движение — незавершенное, сдержанное — почему-то тронуло сильнее самого прикосновения.
Потому что да. Ему тоже было непросто не давить.
И да. Он пытался.
— Вы устали, — сказала я.
— Да.
— И все равно стоите тут как человек, который сейчас снова будет решать за весь север.
— Привычка.
— Отвратительная.
— Зато полезная.
— Сомнительно.
Я шагнула ближе сама.
Совсем чуть-чуть.
Ровно настолько, чтобы это уже нельзя было назвать случайностью.
Он сразу заметил.
Конечно.
И воздух между нами стал теплее.
— Алина…
— Что?
— Не надо делать так, если потом собираешься злиться.
Я невольно усмехнулась.
— То есть вам можно строить клетку из золота и огня, а мне нельзя даже подойти на полшага?
— Можно.
— Вот и молчите.
Он молчал.
И я коснулась его руки.
Просто руки.
Без драмы.
Без поцелуя.
Скользнула пальцами по запястью, по суставам, по линии, где под кожей бился пульс.
Живой.
Быстрый.
Совсем не такой спокойный, как его лицо.
Я подняла взгляд.
— Видите? Вам тоже не легче.
Он выдохнул так тихо, что я едва услышала.
— Никогда и не было легко.
— Удивительно. А со стороны вы отлично играете чудовище.
— Это не игра.
— Вот это, кстати, всегда было заметно.
Он накрыл мои пальцы своими.
Не сжал.
Просто удержал.
И от этого внутри все снова стало слишком мягким, слишком страшным и слишком настоящим.
— Я не хочу быть вашей слабостью, — сказала я.
— Поздно.
— Арден.
— Нет. Не слабостью в том смысле, который им нужен.
— А в каком?
Он посмотрел прямо.
— В том, где ты не делаешь меня меньше. Ты делаешь меня живым.
Я закрыла глаза.
Потому что да.
Вот такие фразы и есть настоящее оружие.
Не ножи.
Не яд.
Не кровь на стене.
Вот это.
Когда человек, привыкший держаться только силой, признает, что рядом с тобой он не разрушается, а оживает.
Против такого у меня не было защиты.
— Это очень плохая новость для моего здравого смысла, — прошептала я.
— И для моего тоже.
— Ненавижу, когда у нас столько общего.
— Неправда.
— Да.
Он чуть усмехнулся.
И вот тут раздался стук в дверь.
Резкий.
Деловой.
Плохой.
Мы оба сразу
