рядом с ним, чувствуя усталость, стыд, злость и странное облегчение, от которого хотелось плакать еще сильнее.
Потому что побег через зимний лес ничего не решил.
Но он хотя бы показал мне одну страшную вещь окончательно:
я уже не умею уходить от него так, будто между нами можно просто захлопнуть дверь.
Глава 24. Там, где он нашел меня снова
Обратно в Арденхолл мы шли молча.
Не потому что говорить было нечего.
Наоборот.
Слишком много.
После побега через зимний лес между нами накопилось столько правды, злости и живого страха, что любое слово могло стать либо ссорой, либо признанием, либо тем и другим сразу.
А сил на это у меня уже не осталось.
Факелы у внешних ворот дрожали на ветру. Стража расступалась молча, но я чувствовала их взгляды — быстрые, острые, слишком внимательные. Конечно. Кухарка сбежала. Милорд сам ушел за ней в зимний лес. Вернулся с ней, завернутой в его плащ.
В этом замке такие вещи не просто замечают.
Ими питаются.
Я шла, не поднимая головы.
Снег таял на сапогах, подол платья промок и лип к ногам, пальцы все еще ломило от холода. Плащ Ардена грел слишком хорошо и пах им слишком явно, чтобы я могла забыть, чьими руками меня только что вернули обратно.
Не силой.
И это бесило сильнее всего.
Если бы он просто схватил, принес и запер — было бы легче.
Можно было бы злиться чисто.
Красиво.
А так…
Так он снова дал мне выбор и победил не властью, а тем, что оказался прав слишком глубоко.
Когда мы вошли во внутреннее крыло, он остановился только один раз — коротко приказал стражникам не подпускать ко мне никого без его или Марты распоряжения.
Конечно.
Еще один виток золотой клетки.
Я ничего не сказала.
Потому что если бы открыла рот в ту секунду, либо рассмеялась бы ему в лицо, либо сорвалась окончательно.
Ни того, ни другого не хотелось делать при посторонних.
Только в проходной гостиной между нашими комнатами, когда за спиной закрылись обе двери и замок остался снаружи хотя бы условно, я наконец сбросила с плеч его плащ.
Не аккуратно.
Почти зло.
Он поймал его на лету.
Молча.
Посмотрел на меня.
Я — на него.
Вот теперь можно.
Вот теперь без стражи, без леса, без чужих глаз.
Вот теперь начнется настоящее.
— Ну? — сказала я первой.
— Что?
— Это ваш любимый способ делать вид, будто вы не понимаете?
Он положил плащ на спинку кресла.
— Нет. Я просто жду, с чего именно ты начнешь.
Я скрестила руки на груди.
— С того, что вы не должны были идти за мной сами.
— Уже было.
— И?
— И мой ответ не изменился.
— Конечно. Почему бы ему.
Он стоял слишком спокойно для человека, который полчаса назад вышел один в зимний лес за женщиной, решившей его бросить ради его же блага.
Меня это бесило почти неприлично.
— Вы хоть понимаете, как это выглядело? — спросила я.
— Да.
— Нет, Арден. Не “я нашел тебя и вернул”. А “я не позволил тебе выбрать за меня”.
— Именно так это и выглядело.
— Невыносимо.
— Да.
Я нервно усмехнулась.
— Вы когда-нибудь попробуете хоть раз в жизни быть менее уверенным в себе?
Он посмотрел прямо.
— Я был бы менее уверенным, если бы ты действительно хотела уйти от меня. Но ты уходила из-за меня.
И вот это сразу снесло половину моей злости.
Проклятье.
Снова.
— Не смейте делать из этого красивую историю, — выдохнула я.
— Я не делаю.
— Тогда что?
— Называю правильно.
Я резко отвернулась к окну.
Потому что если продолжу смотреть на него, то либо снова начну спорить по кругу, либо скажу то, чего пока не хотела говорить вслух даже себе.
За стеклом клубился снег, башни Арденхолла чернели в ночи, и весь мир снаружи казался проще, чем эта комната.
— Я ушла не потому, что не хочу быть рядом с вами, — сказала я тихо.
Он ответил сразу:
— Я знаю.
— Это не облегчает ситуацию.
— Нет.
— И не делает вас менее безумным.
— Тоже нет.
Я резко обернулась.
— Тогда почему вы так спокойны?
На этот раз он помолчал.
Потом сказал:
— Потому что если я сейчас позволю себе сказать все, что хочу, ты снова решишь, что это не разговор, а давление.
Я уставилась на него.
— А это не так?
Он подошел ближе.
Медленно.
Не вторгаясь, но и не оставляя мне иллюзии, будто можно держать безопасное расстояние, когда мы оба только что прошли через такое.
— Алина, — сказал он тихо. — Ты сбежала в зимний лес ночью, потому что боялась за меня.
— Не льстите себе.
— Нет.
— Очень удобно.
— Очень точно.
Я закрыла глаза на секунду.
Потому что да.
Все так.
И именно это было хуже любого унижения.
Не то, что я нужна ему.
А то, насколько глубоко мне уже не все равно, что с ним будет.
— Хорошо, — сказала я и снова посмотрела прямо. — Тогда слушайте вы. Я не хочу стать вашей Миреной.
Он застыл.
По-настоящему.
Вот так. Не моргнув. Не сдвинувшись. Даже воздух между нами как будто натянулся.
— Не говори так, — произнес он.
— Почему? Потому что неприятно?
— Потому что это неправда.
— Откуда вы знаете?
— Потому что я жив.
Я горько усмехнулась.
— Очень сильный аргумент.
— Сильнее, чем тебе кажется.
Он сделал еще шаг ближе.
— Ты говоришь так, будто я веду тебя по чужому следу с закрытыми глазами.
— А разве нет?
— Нет.
— Тогда почему все вокруг повторяется?
Вот теперь голос сорвался.
Не в крик.
В боль.
Чистую, злую, усталую.
— Почему домы уже считают меня вашей трещиной? Почему ваши люди ставят кровь на стены? Почему мне подбрасывают кости и повторяют чужую смерть? Почему я должна верить, что на этот раз это закончится иначе?
Он смотрел тяжело.
Очень.
И я, кажется, впервые увидела, как сильно ему больно слышать это не потому, что его обвиняют, а потому, что обвиняет именно моя правда.
— Потому что на этот раз я не прячу тебя и не прячусь сам, — сказал он.
— Это не
