по расписанию.
— Или ответ.
— Не звучит лучше.
— Знаю.
Я снова уткнулась в свиток.
— “Отмеченная переходом”… Это про попаданку?
— В старом языке — про пришедшую не через рождение, а через разлом.
— Звучит так, будто ваши предки очень старались делать все максимально зловеще.
— Они были талантливы в этом.
— Вижу.
Я провела пальцем по строчке.
— И что значит “не подчинить, а уравнять”?
На этот раз он ответил не сразу.
— Драконий жар обычно требует власти. Подчинения. Крови. Контроля. То, что происходит рядом с тобой… не похоже ни на одно из этого.
— А на что похоже?
Он посмотрел слишком внимательно.
— На отклик.
Мне это слово не понравилось почти физически.
Слишком мягкое.
Слишком живое.
И потому страшное.
— То есть я не просто успокаиваю ваш огонь, — сказала я медленно. — Я… что? Подхожу ему?
— Да.
— Ужасно звучит.
— Да.
— И вам не кажется, что с этого момента я имею право бояться еще сильнее?
— Кажется.
— Хорошо. Хоть тут мы синхронны.
Я отошла от стола и обняла себя руками.
Комната вдруг стала тесной.
Слишком много нового легло поверх уже и так трещавшей реальности.
Мирена, оказывается, была не единственной “чужой”.
Мой переход мог быть не случайностью.
А моя связь с его огнем — не просто удачным совпадением кухни и беды.
Это было уже не про чувства.
Не только.
Это было про кровь рода, древние записи и что-то куда старше нас обоих.
— Вы думаете, меня сюда… позвал ваш дом? — спросила я.
— Нет.
— Тогда кто?
— Не знаю.
— Опять.
— Да.
Я вскинула голову.
— У вас вообще есть хоть что-то, о чем вы можете сказать “я точно знаю”?
Он подошел ближе.
— Да.
— Например?
— Что ты здесь не случайно.
— Это вы уже говорили.
— И что я не позволю никому использовать это против тебя.
Я коротко закрыла глаза.
Проклятье.
Даже сейчас, даже в разговоре о древней крови и чужих мирах, он умудрялся сказать что-то, от чего у меня внутри все снова смещалось в сторону него.
— Вы очень нечестный человек, — пробормотала я.
— Почему?
— Потому что я пытаюсь злиться на ситуацию, а вы постоянно встаете посередине.
— Может, потому что я там и есть.
Я посмотрела на него.
Вот за такие фразы его и невозможно было нормально ненавидеть.
А стоило бы.
— Мирена тоже была “отмеченной переходом”? — спросила я.
— Нет.
— Уверены?
— Да. Она была чужой для дома, но не для мира. В этом и разница.
— А я чужая и дому, и миру.
— Не всему.
Я усмехнулась устало.
— Это вы сейчас опять про себя?
— Да.
— Ужасный человек.
— Знаю.
На этот раз я даже не стала спорить.
Потому что все силы уходили уже не на злость, а на то, чтобы не захлебнуться новой правдой.
Он подошел к шкафу, открыл нижний ящик и достал маленькую плоскую шкатулку из темного дерева.
Без украшений.
Только старый знак огня на крышке.
Поставил на стол.
Открыл.
Внутри лежал тонкий серебряный медальон на узкой цепочке.
Круглый, матовый, с тем же знаком, что был на кровавой печати в книге, только чище и точнее.
— Это еще что? — спросила я.
— Родовой оберег.
— Нет.
Он вскинул глаза.
— Что значит “нет”?
— Это значит: нет. Я не собираюсь сейчас красиво превращаться в вашу официальную женщину с символом дома на шее.
Уголок его рта дрогнул.
— Речь не об этом.
— Конечно. А о чем?
— О защите.
— Снова.
— Да.
Я подошла ближе и посмотрела на медальон.
Красивый.
Слишком.
И именно потому подозрительный.
— Что он делает?
— Если кто-то попытается воздействовать на тебя через кровь дома или старые печати, я почувствую.
Я подняла взгляд.
— И вы просто так держали его в ящике до этого?
— Потому что до сегодняшнего свитка не был уверен.
— В чем?
— Что именно это тебе нужно.
— А теперь?
— Теперь уверен.
Я смотрела на медальон и чувствовала, как во мне одновременно спорят две женщины.
Одна — взрослая, уставшая, злая, которая не хочет принимать от мужчины ничего, что похоже на клеймо.
Вторая — та, что уже слишком хорошо понимает: в этом доме иногда выживают не на гордости, а на правильных решениях.
И хуже всего было то, что обе по-своему были правы.
— Если я надену это, — сказала я тихо, — все станет еще очевиднее.
— Для других — нет.
— Для меня — да.
Он подошел ближе.
Совсем.
Но не дотронулся.
Ждал.
— Я не надену на тебя ничего как знак принадлежности, — сказал он. — Только как щит.
— А если я вам не верю?
— Тогда не надевай.
— И все?
— И все.
Я нервно усмехнулась.
— У вас подозрительно много уважения к моему выбору в последние сутки.
— Я учусь.
— Плохой ученик.
— Но настойчивый.
— Это правда.
Я опустила взгляд на медальон.
Потом на его руку рядом.
Потом снова на медальон.
— Вы сами надевали бы такое?
Он ответил без паузы:
— Если бы это давало мне шанс не потерять тебя — да.
Вот и все.
Опять.
Еще одна фраза, после которой невозможно держать оборону из чистого принципа.
Проклятье.
Я взяла цепочку.
Серебро оказалось холодным.
Тяжелее, чем выглядело.
— Если это окажется красивой ловушкой, — пробормотала я, — я вернусь и лично вас придушу.
— Справедливо.
— И не улыбайтесь так.
— Я и не улыбаюсь.
— Врете.
— Немного.
Я не успела поднять руки, чтобы застегнуть цепочку, потому что он сделал это сам.
Медленно.
Очень осторожно.
Не как хозяин.
Не как мужчина, который помечает.
Как человек, который боится спугнуть доверие сильнее, чем любую птицу.
Его пальцы коснулись моей шеи, и у меня по коже пошел слишком живой ток.
Не магический.
Куда хуже.
Мой собственный.
Когда медальон лег под ключицами, я невольно коснулась его ладонью.
Тепло.
Почти сразу.
Не как металл.
Как будто внутри медленно просыпалось что-то спящее.
Я вскинула глаза.
— Это нормально?
Он смотрел на меня так, что у меня сразу сбилось дыхание.
— Да.
— Не нравится мне это ваше “да”.
