ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
— Слабый.
— Да.
— И недостаточный.
— Да.
Я выдохнула резко.
— Господи, как же я устала от ваших правильных “да”.
— Я тоже.
— Не верю.
— Зря.
И вот после этого он вдруг сделал то, чего я совсем не ожидала.
Сел.
Просто сел в кресло у камина и провел ладонью по лицу так, как делают люди, когда силы у них закончились еще час назад, а держаться надо было до последнего.
Это не было красивым мужским жестом.
Это было по-настоящему.
И от этого вся моя злость сразу потеряла часть остроты.
Потому что трудно кричать на человека, когда он наконец выглядит не как лорд-дракон, а как мужчина, которого все это тоже рвет на части.
— Идите сюда, — сказал он тихо.
Я вскинула брови.
— Это что сейчас было?
— Просьба.
— Очень подозрительная.
— Да.
Я постояла еще секунду.
Потом подошла.
Не потому что сдалась.
Потому что сама устала стоять отдельно.
Он не потянул меня к себе, не схватил, не сделал ничего из того, за что я могла бы снова спрятаться в чистую злость.
Просто поднял взгляд.
И в этом взгляде было больше честности, чем я, наверное, вообще могла выдержать после такого дня.
— Я нашел тебя снова не потому, что хотел победить, — сказал он.
— А почему?
— Потому что, пока шел по твоему следу, понял одну простую вещь.
— Какую?
Он смотрел прямо.
— Если бы ты ушла так, я бы удержал дом. Но себя — уже нет.
У меня мгновенно сжалось горло.
Вот.
Вот она, страшная правда, которую я и боялась услышать.
Не о страсти.
Не о выборе.
О потере.
О том, что мужчина, который всю жизнь держался на силе, признает, что его целость уже завязана на тебе.
Это слишком.
Слишком много для любого сердца.
— Не надо, — шепотом сказала я.
— Надо.
— Нет.
— Да.
— Арден…
— Нет, Алина. Ты хотела честно? Так вот честно: я смог бы пережить твой отказ. Твою злость. Твое недоверие. Даже то, что ты однажды возненавидишь меня за мою клетку. Но не твое исчезновение ради моего удобства.
Я смотрела и не могла ничего сказать.
Потому что внутри уже все дрожало от этой страшной, тяжелой, слишком взрослой правды.
Он не говорил “люблю”.
И, может быть, именно поэтому это било еще глубже.
Потому что речь шла не о красивом слове.
О ткани его жизни.
— А если я все равно однажды уйду? — спросила я.
Он медленно поднялся.
Подошел почти вплотную.
— Тогда это будет твой выбор.
— А сегодня?
— Сегодня это была жертва, о которой я тебя не просил.
Я прикрыла глаза.
Да.
Да, черт его побери.
Вот в этом и была вся разница.
Я не уходила от него.
Я уходила за него.
И именно это он мне не простил бы никогда.
Потому что в этом было не расставание.
Недоверие к его праву выбирать свою боль самому.
— Я думала, делаю правильно, — сказала я тихо.
— Знаю.
— И?
— И ты ошиблась.
Я нервно усмехнулась.
— Очень деликатно.
— Я сегодня не способен на деликатность.
— Это я уже заметила.
Он поднял руку и очень осторожно коснулся моих волос, еще чуть влажных от растаявшего снега.
— Замерзла?
— Уже нет.
— Врешь.
— Да.
Уголок его рта дрогнул.
Только на секунду.
И этой секунды хватило, чтобы напряжение между нами сместилось.
Стало не меньше.
Но другим.
Не как перед боем.
Как после него.
Когда оба ранены правдой, но все еще стоят.
— Я не хочу быть вашей слабостью, — сказала я снова.
Он провел пальцами вдоль моего виска.
— Тогда не будь.
— Очень удобно. А кем мне тогда быть?
Он ответил без паузы:
— Тем, ради кого я выбираю не страх.
Вот после этого я уже не удержалась.
Закрыла глаза и уткнулась лбом ему в грудь.
Ненадолго.
Всего на секунду.
Но этого хватило, чтобы он понял: да, я больше не спорю из чистого упрямства.
Я просто устала быть сильной отдельно от него.
Он обнял не сразу.
И именно это было лучше всего.
Оставил мне пространство еще на один вдох, на право отступить.
А когда не отступила — притянул.
Тепло.
Крепко.
Без торжества.
Как человек, который сам до конца не верит, что этот бой мы оба пока не проиграли.
Мы стояли так молча.
Долго.
Снег бил в окна.
В камине потрескивал огонь.
И весь Арденхолл за стенами мог хоть сойти с ума — в эту минуту мне было почти все равно.
Потому что там, где он нашел меня снова, кончалась моя красивая идея о спасительном исчезновении.
И начиналась куда более страшная вещь:
мы оба уже слишком глубоко друг в друге, чтобы один мог решать судьбу двоих в одиночку.
— Мне надо было не бежать, — сказала я ему в рубашку.
— Да.
— И поговорить.
— Да.
— И вы сейчас ужасно самодовольны.
Я почувствовала, как у него дрогнули плечи.
Почти смех.
Почти облегчение.
— Нет.
— Врете.
— Немного.
Я отстранилась и посмотрела снизу вверх.
— Вот. Так уже лучше. Почти человек.
— Не привыкай.
— Никогда.
Он коснулся пальцами моей щеки.
— Ты останешься?
Я молчала секунду.
Две.
Потом сказала:
— На этот раз — да.
Он закрыл глаза.
Очень коротко.
И это было, пожалуй, самым честным выражением облегчения, которое я у него видела.
Без слов.
Без силы.
Просто как у мужчины, которого на несколько часов вывернуло наизнанку, и вот теперь он наконец снова может дышать.
— Но, — добавила я.
Он открыл глаза.
— Конечно есть “но”.
— Конечно.
Я отошла на полшага.
Ровно столько, чтобы снова говорить нормально, а не только сердцем.
— Больше никакой золотой клетки без разговора.
— Хорошо.
— И никакого “я так решил”, когда дело касается меня.
— Это сложнее.
— Меня не интересует.
Он чуть склонил голову.
— Хорошо.
— И если вы снова начнете строить из себя героического тирана…
— Ты убежишь в лес?
— Нет. Сначала ударю вазой.
На этот раз он все-таки усмехнулся по-настоящему.
Коротко.
Тихо.
И от этого мне почему-то стало легче, чем от половины клятв.
— Приму к сведению, — сказал
