class="p1">— А мне нравится, как это на тебе.
Я закатила глаза.
— Вот. Началось.
— Я ничего не сказал лишнего.
— Сказали именно лишнее.
Он почти усмехнулся.
И именно поэтому момент стал еще опаснее.
Слишком тихий. Слишком близкий. Слишком как мы.
Я отступила на полшага.
Потому что если не отступлю, весь разговор о крови рода очень быстро закончится совсем не разговорами.
— И что теперь? — спросила я.
— Теперь посмотрим, как он откликается в ближайшие сутки.
— Звучит отвратительно научно.
— Я старался.
— Напрасно.
Он кивнул на свиток.
— Есть еще кое-что.
— Конечно есть. Когда у нас бывает иначе.
Я снова подошла к столу.
Он развернул нижнюю часть текста, где стояли приписки другим почерком.
Более резким.
Почти злым.
— Это поздние комментарии, — сказал он. — Уже после раскола одной из ветвей рода.
Я прочла:
если чужая, отмеченная переходом, появляется в доме в час надлома крови, значит, старый круг не завершен
опасаться не ее, а тех, кто попытается сделать из нее ключ
чужой мир в ней откликнется, когда придет место разлома
Я медленно подняла голову.
— Что значит “место разлома”?
Он молчал секунду.
Потом ответил:
— Есть одно место в этих землях, куда дом Вейров уже давно никого не допускает. Старая долина у северного хребта.
— Почему?
— Потому что именно там, по старым записям, впервые сошел с ума один из наших предков. И именно оттуда пошли самые темные легенды о крови дома.
Я скрестила руки на груди.
— И вы, конечно, собирались не говорить мне об этом как можно дольше.
— До того, как сам пойму, есть ли связь.
— Арден.
— Да, знаю. Опять.
— Именно.
Он посмотрел на меня тяжело.
Потом кивнул.
— Я собираюсь поехать туда.
Я моргнула.
— Что?
— Не сейчас. Но скоро.
— Зачем?
— Чтобы понять, связано ли это место с твоим переходом и с тем, что происходит с моим огнем рядом с тобой.
— Вы сошли с ума.
— Возможно.
— Нет, серьезно. В вашем доме только что началась почти открытая охота, вокруг кружат домы, на стенах кровь, а вы хотите еще и поехать в древнюю проклятую долину?
— Да.
— Ужасный план.
— Других нет.
Я прикрыла глаза ладонью.
— Господи, как же утомительно вас любить.
Тишина ударила сразу.
Прямо в грудь.
Мне.
Ему.
Комнате.
Миру.
Я убрала руку очень медленно.
Он смотрел так, будто я только что вышибла из него воздух и оставила без привычной брони вообще.
Проклятье.
Проклятье.
Проклятье.
— Я не это хотела…
— Нет, — сказал он очень тихо. — Именно это.
И вот теперь уже некуда было бежать.
Потому что слово сказано.
Самое опасное из всех.
Не “моя”.
Не “выбор”.
Не “нужна”.
Любить.
И оно уже стояло между нами, как огонь, который не перепрыгнуть и не сделать вид, будто не заметил.
Я почувствовала, как лицо начинает гореть.
Нелепо.
Как девчонка.
После всего, что мы уже прошли.
Но именно это слово оказалось страшнее и суда, и Эсвальда, и зимнего леса.
— Не смейте так на меня смотреть, — прошептала я.
— Как?
— Будто я только что вручила вам собственное сердце в письменном виде.
Он подошел ближе.
Очень медленно.
И именно это было милосердием.
Давая мне еще секунду.
Еще вдох.
Еще шанс отступить.
Я не отступила.
Конечно.
— Алина, — сказал он тихо. — Посмотри на меня.
— Не хочу.
— Лжешь.
— Да.
— Тогда посмотри.
Я подняла глаза.
И пожалела об этом мгновенно.
Потому что в его взгляде было уже не просто тепло, не просто напряжение, не просто выбор.
Там было то же слово.
То же самое.
Только он еще не произнес.
И от этого становилось еще опаснее.
— Ты думаешь, это делает тебя слабее? — спросил он.
— Нет.
— Тогда почему боишься?
Я нервно усмехнулась.
— Потому что теперь мне не на что свалить собственную глупость.
— Это не глупость.
— А что?
Он остановился совсем близко.
— Правда.
Вот это и добило окончательно.
Потому что я и так уже знала.
Просто надеялась еще немного пожить без этого знания вслух.
— Не отвечайте, — сказала я быстро.
— Почему?
— Потому что я сейчас не выдержу, если вы скажете то же самое таким своим голосом, будто это тоже одно из ваших спокойных “да”.
Он молчал секунду.
Потом очень осторожно коснулся моего подбородка, заставляя поднять лицо чуть выше.
— А если я не хочу, чтобы ты это выдерживала одна?
У меня перехватило дыхание.
Проклятье на него.
На его голос.
На эти его фразы, которые всегда оказываются точнее, чем любая защита.
— Вы невозможный человек, — прошептала я.
— Знаю.
— И очень не вовремя.
— Да.
— И все же…
Он ждал.
Как всегда.
И именно это делало его невыносимым окончательно.
Потому что он никогда не вырывал признание силой.
Оставлял его мне самой.
— И все же я не жалею, — сказала я.
Он закрыл глаза на мгновение.
Очень коротко.
Но этого хватило, чтобы я увидела — да. Для него это тоже не просто красивый момент. Это удар. И спасение. И страх. Все сразу.
Он поцеловал меня не сразу.
Сначала просто обнял.
Крепко.
Тепло.
Так, будто слово, которое уже вырвалось, надо было сначала не поцелуем, а руками пережить.
И только потом коснулся губ.
Тише, чем раньше.
Без борьбы.
Без голода.
Так, как целуют не после вспышки, а после правды, которую долго несли в себе слишком тяжело.
Я ответила сразу.
Без защиты.
Уже поздно было.
Слишком поздно.
Когда он отстранился, я еще несколько секунд не могла открыть глаза.
Потому что все и так уже было чересчур.
Медальон на груди теплый.
Его руки на моей спине.
Свиток на столе.
Древняя кровь, чужой мир и проклятая долина на севере.
И поверх всего — это слово, которое уже нельзя было запихнуть обратно.
— Ну вот, — пробормотала я.
— Что?
— Теперь совсем плохо.
Он чуть усмехнулся.
Почти беззвучно.
— Да.
— И вы еще хотите везти меня в древнюю долину после этого?
— Особенно после этого.
Я отстранилась на полшага.
— Подождите. “Меня”?
Он посмотрел так, будто не понимал, что именно здесь требует уточнения.
— Конечно.
— Нет.
— Да.
— Нет, Арден.
