не в дорогу, а на плохо продуманный бой.
Она сунула мне в руки еще один сверток.
— Что там?
— Еда.
— Как романтично.
— Не для романтики. Для выживания.
Она перевела взгляд на Ардена.
— Если вернешься без нее, я тебя лично на кухню не пущу.
— Приму к сведению, — ответил он.
— Не принимай. Исполняй.
Я невольно фыркнула.
Марта тут же метнула взгляд:
— А ты не улыбайся. Это не прогулка.
— Уже поняла.
Она подошла ближе и тихо, так, чтобы слышала только я, добавила:
— Если там почувствуешь, что место хочет от тебя больше, чем ты готова отдать, отступай.
— Это вы сейчас про магию или про мужчин?
— Про все сразу.
После этого развернулась и ушла прежде, чем я успела ответить.
Дорога на север начиналась камнем, потом переходила в наст, потом в снежную тишину.
Сначала мы ехали молча.
Лошади хрустели мерзлой коркой, воздух резал лицо, дыхание уходило белым паром.
Арден держался чуть впереди. Не далеко. Но и не рядом со мной плечом к плечу. Оставлял пространство. И именно это я замечала особенно остро.
После последних дней любое его невмешательство было почти нежностью.
Томас не выдержал первым.
Конечно.
— А правда, что в долине по ночам слышно, как камни дышат?
— Нет, — сказал один из стражников.
— А что правда?
— Что туда не ездят без причины.
— Очень бодрит, — пробормотала я.
Арден, не оборачиваясь, сказал:
— Хватит.
— Я просто…
— Томас.
— Молчу.
Я улыбнулась краем рта.
— Бедный. В этом мире любопытство — почти уголовное преступление.
— Только если мешает выживать, — ответил Арден.
— Очень у вас трогательная система ценностей.
— Рабочая.
— К сожалению.
До первой заставы добрались без происшествий.
Небольшой каменный пост у дороги, двое стражей, дым из низкой трубы и тот особый запах северных укреплений — холод, железо, мокрая шерсть и суп, который варили с расчетом не на вкус, а на службу.
Томаса оставили там.
Он храбрился до последнего, но когда понял, что дальше не поедет, лицо все-таки вытянулось.
— Если найдете там что-нибудь страшное, расскажете? — спросил он.
— Нет, — сказала я.
— Почему?
— Потому что потом ты еще неделю не дашь никому жить.
— Несправедливо.
— Зато правдиво.
Он перевел взгляд на Ардена.
— Милорд?
— Возвращайся в замок и держи язык за зубами.
— Это уже менее вдохновляюще.
— Зато надежно.
Томас тяжело вздохнул.
— Прекрасно. Никто не ценит юный талант к информации.
— Все ценят его слишком сильно, — буркнула я.
И он, наконец, улыбнулся.
Дальше поехали вчетвером.
Чем ближе к хребту, тем тише становился лес.
Сначала я не сразу поняла, что именно меня тревожит.
Потом дошло.
Птиц не было.
Вообще.
Ни карканья, ни стрекота, ни даже обычного зимнего шороха крыльев в кронах.
Только ветер.
Лошади.
И наши собственные звуки, слишком громкие на фоне остального мира.
— Вы это чувствуете? — спросила я.
Арден обернулся.
— Что именно?
— Тишину.
Он кивнул.
— Да.
Один из стражников, ехавших сзади, переглянулся с другим.
Я это заметила сразу.
— Что?
Он помедлил.
Потом сказал:
— Здесь так всегда ближе к долине.
Очень утешающе.
Через час дорога стала хуже.
Потом — почти исчезла.
Остались только старые каменные вешки, торчащие из снега, да редкие темные метки на стволах, давно обветренные и почти стертые.
Арден поднял руку, и мы остановились.
— Дальше пешком.
— Потому что?
— Потому что лошади не пойдут в чашу.
Я посмотрела на животных.
Они и правда уже были неспокойны. Фыркали, перебирали копытами, косились вперед так, будто там начиналось не просто неудобное место, а живая пропасть.
— Прекрасно, — сказала я. — Очень люблю, когда даже умные животные заранее против плана.
— Я тоже, — отозвался он.
— И все равно ведете нас дальше.
— Да.
— Удивительно.
— Нет.
Лошадей оставили в укрытии у скалистого выступа, стреножили, укрыли попонами. Один из стражников остался с ними.
Дальше пошли втроем: я, Арден и второй человек из его ближнего круга, которого звали Дален.
Дорога вниз в долину оказалась не дорогой даже — трещиной между камнями, заметенной снегом. Сосны редели. Ветер стихал. И от этого было еще хуже.
Словно мир вокруг не жил.
Ждал.
Первую странность я почувствовала не глазами.
Телом.
Медальон под ключицами стал теплее.
Не обжигающе.
Но так, что я сразу положила на него ладонь.
Арден заметил.
— Что?
— Он нагревается.
Дален бросил на меня быстрый взгляд.
Очень короткий.
Но я поймала.
Он уже слышал.
И про медальон. И про меня. Конечно.
В доме вроде этого секреты умирают быстрее доверия.
— Сильно? — спросил Арден.
— Пока нет.
— Если станет хуже — сразу скажешь.
— Это уже звучит как забота, а не приказ.
— Привыкай.
— Нет.
Он не ответил.
Но я увидела по лицу: хотел.
Чаша открылась внезапно.
Еще несколько шагов вниз по каменному склону — и лес расступился.
Перед нами лежала долина.
Белая.
Круглая.
Почти правильной формы.
Как будто кто-то и правда выдолбил в земле гигантскую чашу и наполнил снегом.
По краям — черные скальные стенки и темные сосны. В центре — открытое пространство, где снег лежал слишком ровно, слишком нетронуто, слишком как простыня над телом.
И ни звука.
Вообще.
Даже ветер не шел сюда как надо.
Я остановилась.
— Это место мне не нравится.
— Мне тоже, — тихо сказал Арден.
— Удивительное согласие.
— Не льсти себе.
— Уже поздно.
В самой середине чаши темнело что-то каменное.
Полукруг старых плит, торчащих из снега, как зубы.
И между ними — узкий вертикальный камень, расколотый почти надвое.
Знак разлома.
Мы увидели это одновременно.
— Вот и ответ на вопрос, кто тут любит символизм, — пробормотала я.
Арден не усмехнулся.
Только сказал Далену:
— Остаешься на границе круга.
— Да, милорд.
— Если что-то пойдет не так — не входишь.
— Даже если…
— Даже тогда.
Это “даже тогда” мне совсем не понравилось.
Я посмотрела на него.
— Не надо.
— Чего?
— Говорить так, будто уже знаете, что именно здесь может пойти не так.
Он перевел взгляд на меня.
— Я не знаю.
— Вот это хуже всего.
— Да.
Мы пошли к камням вдвоем.
Шаг.
Еще.
Снег в
