назвала?.. кретинами».
[Смех].
Люси Стоун: «Точно. Именно так я и сказала».
Эйден Валентайн: «Но мы над этим работаем».
Люси Стоун: «Да… да, работаем».
Эйден Валентайн: «Ладно, вернёмся к вопросу. Если кто-то к тебе неравнодушен, он будет искать повода, чтобы прикоснуться к тебе. Ты, скорее всего, заметишь, что он задерживает на тебе взгляд. Не… не в настораживающем смысле».
Люси Стоун: «То есть это будет “приятный” взгляд?»
Эйден Валентайн: «Скорее — тёплый».
Люси Стоун: «А, значит, это смайзинг59».
Эйден Валентайн: «Что?»
Люси Стоун: «Ты что, не слышал про смайзинг? Это когда улыбаешься глазами. Смотри, я покажу».
Эйден Валентайн: «Я смотрю. И… ты ничего не делаешь. Это просто твоё обычное лицо, Люси».
Люси Стоун: «Нет, я сейчас улыбаюсь глазами».
Глава 22
Люси
Эйден целует меня так, словно сердится.
Ещё мгновение назад он уверял, что должен остановиться, — и вот его губы уже прижаты к моим, а пальцы крепко вплетаются в волосы у основания косы, разворачивая моё лицо так, как ему нужно. Поцелуй резкий, требовательный, почти болезненный… и невыносимо сладкий. Его рот двигается против моего с яростной настойчивостью.
Я едва касаюсь кончиком языка его нижней губы — и он издаёт сдавленный, почти сорванный звук, отрываясь. Глаза крепко зажмурены, щёки и кончики ушей горят.
— Скажи, чтобы я остановился, — выдыхает он, но тут же прикасается губами к уголку моего рта, к линии подбородка.
Его поцелуи становятся короткими, сдержанными, будто он из последних сил удерживает себя, не берёт лишнего.
А я хочу, чтобы он брал. Всё, что я отдаю, — отдаю добровольно. Я хочу, чтобы он забрал это.
— Нет, — отвечаю я, разворачиваясь и вновь находя его губы.
Издаю тихий, умоляющий звук — и Эйден стонет, целуя меня так, будто это самое важное в его жизни.
«Он властен».
Эта мысль проскальзывает в голове, пока его поцелуи становятся всё жёстче, яростнее, отчаяннее. Он держит меня так, словно боится, что я выскользну. Наши подлокотники сталкиваются, кресла скользят по полу. Я впиваюсь пальцами в его толстовку, отвечая на каждый поцелуй с тем же жаром.
— Эйден… — шепчу я, и он издаёт низкий, почти звериный звук.
Его большой палец надавливает на мою челюсть, заставляя приоткрыть губы. Он проникает в мой рот, и моё тело вздрагивает в старом, скрипучем кресле. Я обвиваю его шею обеими руками. Его ладонь скользит по боку и ложится в прогиб поясницы, прижимая меня к себе.
Но сидим мы неудобно, и нарастающее напряжение внизу живота мучительно пусто. Я не могу двигаться так, как хочу, пока он удерживает меня. Раздражённо стону — он отстраняется. Его губы распухли, взгляд затуманен, на лице появляется кривая, дерзкая, почти грешная улыбка.
Вот он. Настоящий.
— Хорошо? — спрашивает он, прекрасно зная, что мне мало.
Я бросаю на него недовольный взгляд, он тихо смеётся и целует кончик моего носа, щёку. Мы уже далеко за гранью «просто посмотрим», но когда он отворачивает мою голову и начинает целовать за ухом, я перестаю думать о правилах и последствиях. В голове остаётся только он — его губы, медленно спускающиеся по моей шее; его ладонь, уверенно надавливающая на поясницу; его грудь, к которой так плотно прижата моя собственная.
— Иди сюда, — бормочет он в ямочку у моего горла, и большой палец проскальзывает под свитер. За ним — вся ладонь: горячая, уверенная, на голой коже.
Я улыбаюсь, целуя его в макушку:
— Куда?
— Сюда, — отвечает он, не отрываясь от линии ключицы.
Тянет меня к себе:
— Вот так.
Я позволяю ему перетащить меня с моего стула к нему, упираюсь коленом в узкий просвет у его бедра. Кресло под нами опасно шатается, и Эйден, откинувшись на потёртую кожу спинки, обхватывает меня одной рукой, удерживая. Я обнимаю его за плечи, целую, но сижу неловко — одной ногой всё ещё на полу, накренившись.
— Приподнимись, Люси, — приказывает он, и по коже у меня пробегает рябь мурашек.
Я мгновенно подчиняюсь, перекидываю вторую ногу через его колени и оказываюсь у него на коленях, словно тёплое одеяло. Он издаёт довольный звук, и жгучая боль между бёдер становится сильнее.
— Вот так, — шепчет он, снова вплетая пальцы в мои волосы.
Что-то во мне распахивается настежь, и меня захлёстывает голод. Я целую его снова и снова, прикусываю кожу под ухом, провожу языком по жёсткой щетине его челюсти, сжимаю его волосы, направляя, как хочу. Я жадная и полностью лишена контроля.
Все случайные взгляды, движения, которые я пыталась игнорировать последние недели, сливаются в поток безрассудных, сладострастных решений.
Эйден позволяет мне всё, лишь нетерпеливо перехватывает, когда я задерживаюсь у его шеи. Я языком обвожу цепочку его кулона, и он рычит, крепче сжимая мои волосы и возвращая мои губы к своим. Я пьянее, чем в ту ночь в баре, — пьяна им и его поцелуями.
Он случайно дёргает за косу, и во мне разливается горячая волна. Я растворяюсь в его руках, руки безвольно ложатся на его плечи.
— Эйден… — выдыхаю я.
В полумраке кабинки его глаза блестят; он чуть наклоняет голову, прикусывая уголок губ, словно в раздумье. Наматывает мою косу на кулак и, когда снова тянет, делает это медленнее, будто спрашивает. Моё тело тут отвечает.
Я втягиваю воздух и, не думая, опускаю бёдра. Это безрассудно, но я слишком натянута, слишком жажду жара, накатывающего волнами.
Между бёдер жарко и больно, я поддаюсь зову, снова качаюсь на нём. Логика и разум — забота завтрашней Люси. Сейчас мне слишком хорошо, чтобы думать об этом.
Эйден закрывает глаза, его ресницы отбрасывают тень на разгорячённые щёки.
— Люси… — выдыхает он.
— Эйден… — отвечаю я, двигаясь вновь.
Я люблю эти мгновения — когда он произносит моё имя, а я его. В каждой интонации — тёплое раздражение и мягкая усмешка. Как припев песни, от которой невозможно избавиться.
Он тихо стонет и останавливает мои движения, ладони крепко охватывают бёдра.
— Нам нужно остановиться, — хрипит он.
Я продолжаю целовать его шею. Я была права — сильнее всего он пахнет здесь: кофе, чистым хлопком и мятной жвачкой.
— Нужно?
Он бормочет невнятно:
— Наверное?.. Да? — но в голосе вопрос.
Я краду ещё один поцелуй в тепле его кожи. Его рука в моих волосах расслабляется, ладонь медленно скользит вниз по спине.
— Пожалуй?..
— Ага, — вздыхаю я.
Если не остановлюсь сейчас, потом будет только сложнее. Его сердце бьётся так же стремительно, как моё.
— Наверное, это должно остаться разовой акцией.
Он усмехается:
— Похоже, это была далеко
