застал меня с Эйденом в гостиной?
— Конечно, — он снова зевает, но улыбается. — Но как твой любимый наблюдатель, я не собираюсь лезть в чужую личную жизнь.
— Спасибо.
— Это забота моей второй половины. Уверен, как только этот этап в жизни закончится, он задаст тебе десять тысяч вопросов. И нашей неугомонной дочери, которая изо всех сил старалась не уснуть, чтобы допросить тебя самой.
Я смеюсь, и он с тихим вздохом поднимается.
— Мне пора. Нужно тебе что-нибудь перед уходом?
Я качаю головой и провожаю его к задней двери. Прислоняюсь к косяку и наблюдаю, как он выходит во двор, проходит сквозь ржавые ворота, которые нам давно пора починить, и поднимается по лестнице к их маленькому крыльцу. Он машет мне из кухни, и я гашу свет.
Дом наполняется сонной тишиной, когда я поднимаюсь наверх. Звуки складываются в привычную симфонию — мелодию, слова которой я знаю наизусть: скрип половиц, скрип двери старого шкафа в конце коридора, включившегося отопления, тёплый воздух, поднимающийся по древним вентиляционным шахтам, и ветер, играющий с витражным окном над дверью.
Я заглядываю в комнату Майи и невольно улыбаюсь: её маленькое, но быстро растущее тело запуталось в простынях, рука заброшена поверх одеяла.
Так она спит с двух лет, когда я почти перестала спать вообще.
Я выключаю гирлянду на потолке, и Майя, не просыпаясь, сворачивается клубком под одеялом.
— Мама? — сонно зовёт она.
Мне кажется, я буду слышать этот голос в памяти вечно, тысячи раз во тьме. Майя тогда и Майя сейчас.
— Это я, — тихо отвечаю, садясь на край кровати и гладя её по ноге. — Хотела переночевать здесь?
— Папа рисует, — бормочет она в подушку, не открывая глаз. — Слишком много Fleetwood Mac60. И я хотела узнать, как прошло шоу.
— Ты чересчур следишь за моей личной жизнью, — шепчу я.
— Я же главный кукловод, — сонно отвечает она, слова слегка путаются. — Очевидно, что мне интересно.
— Да, пожалуй, ты права, — смеюсь я. — Шоу было хорошим.
А что было потом — ещё лучше, но это не тема для разговора с дочерью.
Майя издаёт нечленораздельный звук, и я улыбаюсь.
— Признаю: мне действительно весело.
— Видишь? — ворчит она, ещё глубже укутываясь в одеяло. — Я гений.
— Ты и правда гений, детка.
Я беру книгу рядом с ней, отмечаю страницу и кладу на тумбочку.
— Эйден, наверное, счастлив, — сонно бормочет она.
— Почему счастлив, милая?
— Из-за твоих свиданиях, — тихо говорит она. — Я слышала тебя сегодня. Думаю, он рад, что ему больше не придётся тебя ни с кем сводить.
— Правда? А почему? — я перебираю её волосы, распутывая длинные пряди на подушке. — Думаешь, он устал от меня?
— Нет, — сонно возражает она. — Он тебя любит.
— Конечно, любит. Я же говорю — я обаятельная.
— Нет, мама. Он именно любит.
— Именно любит, да?
— Мм-хм. Интернет говорит.
Майя всегда много говорила во сне, когда была маленькой. Просыпалась и рассказывала, как синие гремлины строят колонию в дуршлаге под раковиной, а совы-люди живут в душе. Сейчас её сонные разговоры звучат примерно так же.
— Интернет говорит?
— Ага. Огромный, бескрайний мир, мам, — зевает так широко, что в конце смешно пищит. — Все… ну, все считают, что вы классные. Наверное, прямо сейчас обсуждают.
— Сейчас никто ничего не обсуждает, — улыбаюсь, закручивая на пальце её кудряшки. — Все спят. И тебе следует тоже. Отдыхай. Утром сможешь устроить допрос.
Она что-то бормочет про чернику, творог и прогнозируемую продолжительность жизни гиббонов, а я выскальзываю из её комнаты и иду к себе. Тело устало, но мысли носятся, словно соревнуясь друг с другом.
Я знаю, что у «Струн сердца» были трудности. Да, с моим приходом рейтинги подросли, но Мэгги хочет большего. Поступок Эйдена кажется… резким, не в его духе. Но он ведь не мог поцеловать меня ради шоу?
Месяц назад я, наверное, ещё терзала бы себя этой мыслью. Но с тех пор, как я оказалась в «Струнах», успела кое-чему научиться — в том числе стоять на своём.
Достаю телефон, набираю номер, который уже помню наизусть, и жму «отправить», пока не передумала.
Люси: «Ты в курсе, что интернет говорит о нас?»
Швыряю телефон на край кровати и переодеваюсь в растянутую футболку и короткие чёрные шорты с дыркой на бедре.
Телефон вибрирует, но я нарочно сначала умываюсь и чищу зубы.
Эйден: «О каких „нас“ идёт речь?»
Закатываю глаза.
Люси: «О тебе и обо мне. Эйден Валентайн и Люси Стоун».
Эйден: «Да, в курсе. А что? Ты что-то видела?»
Нет. Честно говоря, я слишком боюсь открывать соцсети. Сейчас моё кредо — сладкое неведение. Постукиваю ногтем по экрану.
Люси: «И что они говорят?»
Эйден: «Всякое».
Господи. Он как будто нарочно тянет, чтобы меня довести. Два шага вперёд — и прыжок назад в заросли эмоциональной пустыни.
Люси: «Например?»
Эйден: «Люси».
Люси: «Эйден».
Эйден: «Лучше задай вопрос, который на самом деле хочешь задать».
Вздыхаю и устраиваюсь на кровати.
Люси: «Майя кое-что сказала».
Эйден: «Не про утерянный древний артефакт?»
Люси: «Знала, что тебе понравится история про Индиану Джонса».
Эйден: «Разумеется».
Эйден: «Что она сказала?»
Прикусываю губу, колеблясь. Глупо же…
Эйден: «Люси, я весь внимание».
Выдыхаю и печатаю:
Люси: «Почему ты поцеловал меня сегодня?»
Телефон мгновенно оживает. Я почти бросаю его на другой конец комнаты и зарываюсь с головой под подушку. Но «новая» Люси не сбегает от неудобных разговоров.
Мотаю головой, отвечаю:
— Алло?
— Ты хочешь сказать, — вместо приветствия произносит он, — что я готов торговать собой ради рейтингов?
— Нет, — выдыхаю, падая на спину и закидывая руку на глаза.
— Похоже на то.
— Да нет же… Просто… Я не думала, что люди будут так нас обсуждать.
— Не придавай этому слишком большого значения, — слышу в трубке шелест ткани.
Представляю его в постели: одна рука за головой, другая держит телефон у уха. Интересно, он спит с цепочкой на шее?
— Люди любят придумывать истории. Когда я только пришёл, полгода ходили слухи, что у меня с Джексоном тайный роман.
— А у вас был?
— Нет. Он не в моём вкусе. — Ещё один шорох простыней. — Мне больше нравятся длинноногие брюнетки, которые воруют мой кофе.
Я кусаю губу, стараясь не улыбаться:
— Эйден.
— Люси, — протягивает он, явно дразня.
Я должна бы его одёрнуть… но не хочу. С его вниманием мне тепло и легко.
— Значит, тот поцелуй не был частью плана удержать зрителей?
— Сложно было бы такое провернуть, ведь слушатели всё равно о нём не узнают, — его голос становится ближе, чуть более хриплым. — Это было для нас. Только
